Бугор несколько минут ходил вдоль края и искал возможность спуститься. Я больше не мешал: там уже никого нельзя было спасти. Когда вода ушла, Хромая не вернулась, а на переходах её место так и осталось пустым.
После паводка я впервые пересчитал не только погибших, но и взрослых самок, которые ещё могли родить. Их пока хватало, чтобы группа восстановилась после нескольких удачных лет, поэтому оружие, новые привычки и попытки договориться с соседями по-прежнему имели смысл.
Мать родила снова в начале следующего тёплого сезона. К тому времени я уже передвигался самостоятельно и почти перестал нуждаться в постоянном переносе. Её новый ребёнок занял место на животе, которое раньше принадлежало мне. Маленькая самка цеплялась за шерсть с такой силой, что мать иногда пыталась оторвать её одной рукой и раздражённо ворчала. Липкой я начал звать сестру через несколько месяцев.
После родов возле Матери часто сидела взрослая самка, которая часами перебирала шерсть сначала у неё, потом у ребёнка. Она так же вела себя после драк: могла устроиться рядом с разозлённой самкой и спокойно вычёсывать её, пока та не переставала огрызаться на окружающих. Я начал думать о ней как о Тихой задолго до того, как понял, насколько много её обычное поведение меняет внутри группы.
Когда мать отодвигала меня, чтобы устроить Липкую удобнее, я не пытался вернуть прежнее место. Зато сразу заметил, что она теперь чаще уходила к ребёнку, меньше следила за моими попытками сделать очередное крепление, а ночью укладывала Липкую между собой и стенкой убежища.
Одновременно у меня появилось больше свободы. Я уходил дальше, обследовал камень, проверял воду, следил за чужими следами и постепенно стал замечать, что часть взрослых уже ориентируется на мои предупреждения раньше, чем видит причину.
Мать сопротивлялась дольше многих. Если я менял привычный маршрут без очевидной опасности, она могла схватить меня за руку и потянуть обратно. Приходилось вырываться, показывать след, вести к запаху или ждать, пока причина станет понятной ей самой. После нескольких таких случаев она начала хотя бы останавливаться, когда я настаивал. На этом этапе мне хватало и такого изменения.
Вторая встреча с мелкими людьми закончилась хуже первой. Их было меньше, чем у воды, поэтому я решил попробовать снова. За много жизней я видел группы, которые сначала считали чужаков добычей, а потом привыкали к соседству, обменивались едой, перенимали инструменты или хотя бы расходились без драки. Полностью отказаться от контакта означало признать, что любой новый сосед всегда будет врагом, а это было неправдой.
Я выбрал открытое место и оставил между нами несколько корней. Чужаки подошли не сразу. Один мужчина показал пустую руку. Я ответил тем же жестом, а женщина с ребёнком оставалась позади. Несколько минут мы просто смотрели друг на друга.
Тонкий стоял ближе остальных моих. За последние годы подросток вытянулся, стал чаще держаться возле взрослых самцов и всё сильнее раздражался, когда кто-нибудь оттеснял его от хорошей пищи. Я уже несколько раз заставал его за попытками повторять угрозы Бугра. Один чужак сделал два быстрых шага вперёд, чтобы подобрать корень. Тонкий оскалился и двинулся навстречу.
Я сразу закричал и попытался встать между ними. Чужак остановился, но сзади уже полетел камень. Он попал Тонкому в плечо. После этого остановить их не удалось.
Тонкий бросился вперёд, но второй камень ударил его в висок, и он потерял равновесие и упал. Бугор с Широкой выставили копья, Локоть подошёл к ним. Я успел оценить расстояние до Тонкого и число чужих раньше, чем сделал второй шаг. Вернуться за ним означало ввязать всю группу в драку, где нас могли обойти с двух сторон. Я дал сигнал отхода.
Бугор не послушался, поэтому пришлось схватить его копьё и тянуть назад. Широкая отступила первой, Локоть следом. Когда Бугор наконец пошёл за нами, к Тонкому уже подбежали трое чужих. Он поднялся на колено. Один ударил его камнем по лицу. Другой вонзил острый отщеп возле шеи. Дальше я не смотрел.
Через несколько часов мы поднялись на склон, откуда было видно прежнее место. Чужаки уже разделывали тело, когда мы увидели их издалека.
Лица тех, кто разделывал Тонкого, я различал достаточно хорошо, но запоминать их не стал. В прошлых жизнях мне самому приходилось жить среди таких людей и участвовать в похожих столкновениях. Перед ними оказалась небольшая группа чужаков, которую можно было атаковать без слишком большого риска. В следующих встречах меня интересовали прежде всего число противников, расстояние до них и то, как они начинали двигаться перед нападением.
После гибели Тонкого несколько сезонов прошли без больших потерь. Дети росли, копья несколько раз удерживали хищников на расстоянии, а дни снова заполнились обычными делами, которые раньше почти не замечались за постоянной угрозой.
Длинный по-прежнему уходил выше всех за плодами и первым спускался, если приходилось переходить открытое место. Щербатый теперь почти не напоминал ребёнка, который играл моими отщепами: он всё чаще держался возле Локтя и повторял его удары по камню. Белолобый тоже таскался за ними, но сам камень интересовал его меньше: он охотнее собирал отброшенные куски, носил их взрослым и быстро бросал занятие, если рядом начиналась возня из-за еды. Кривозубая несколько дней подряд выкапывала корни там, где я показал, а потом бросила это занятие, когда земля стала твёрже. После её очередной драки с Рваноухой Тихая уселась между ними и долго вычёсывала сначала одну, потом другую. Шрам за те же месяцы дважды поднял тревогу настолько рано, что мы успели уйти до встречи с чужими.
Копья стали привычной частью жизни, хотя обращались с ними все по-разному. Широкая носила своё почти постоянно и сама проверяла обмотку, если наконечник начинал двигаться. Локоть делал простые каменные вставки без моего непосредственного участия, но всё ещё мог бросить хорошую заготовку и полчаса искать естественный острый край. Бугор наконец перестал оставлять оружие на каждой второй стоянке. Мать брала своё перед переходами через открытое место и приносила мне, когда крепление портилось.
Я держал небольшой запас готовых отщепов, высушенного волокна и нескольких подходящих древков. Остальным сама идея запаса была почти неинтересна. Если сегодня всё работало, тратить силы на вещь, которая понадобится через месяц, они не хотели. Поэтому складывать, проверять и переносить лишнее приходилось в основном мне.
За это время мы несколько раз отогнали хищников. Одна кошка долго шла следом и так и не решилась приблизиться. В другую ночь гиены получили камнями и острыми палками, после чего держались до рассвета на расстоянии.
Кривозубая родила крепкого мальчика. Кличка у него появилась не сразу: он пережил первые опасные месяцы, быстро рос, почти не болел и только тогда стал для меня Крепышом.
У других самок тоже были беременности. Два младенца прожили совсем недолго и не успели получить кличек. Один перестал дышать в первые дни. Второй слабел несколько недель и умер ночью. Подобные смерти я видел во многих жизнях: можно было раньше заметить ухудшение, дать воду или подходящую пищу, но без лекарств и полноценного ухода возможности быстро заканчивались.
Один из спокойных сезонов всё же закончился нападением крупной кошки. Шрам заметил её возле низких кустов, поэтому дети успели уйти к взрослым, а копья встретили первый бросок. Зверь отступил, обошёл нас и атаковал там, где стояли Длинный и Кривозубая. Длинный успел толкнуть самку в сторону и выставить палку, но кошка ударила его раньше, чем Широкая добралась до них. Мы навалились с двух сторон, несколько раз попали копьями, и хищник ушёл, оставив Длинного на земле.
Он поднялся сам и даже прошёл часть пути, поэтому сначала мне показалось, что всё обойдётся. На боку остались глубокие разрывы, одна рука висела хуже обычного. Я очистил раны и несколько дней не давал ему лазать, хотя он постоянно пытался уйти к деревьям вместе со всеми. С каждым днём он ел меньше, движения становились медленнее, а однажды утром уже не смог встать. К вечеру Длинный умер. Его тело осталось у нас, а очищенный позже череп стал второй пирамидкой этой жизни.
