Ашелем мы пользовались уверенно: не каждый носил рубило всё время, но никто не удивлялся человеку, который полчаса доводил хороший камень до нужной формы. Огонь тогда уже не был для людей чужим: часть групп умела долго сохранять его после природных пожаров, часть пыталась получать самостоятельно, и мои способы вызывали интерес, а не панику.

Именно в той жизни я впервые хорошо обследовал каменистые возвышенности дальше к юго-востоку. Там, среди старых пород, попадались медные минералы, серебросодержащие жилы и тяжёлые тёмные руды с сурьмой. Я плавил их для себя, подбирал состав, делал ножи и наконечники. Несколько тайников оставил в сухих трещинах и небольших пещерах, потому что даже тогда не собирался таскать весь металл на себе.

Я вернулся к камню Космача и посмотрел на людей вокруг. Они были потомками той популяции или очень близкой ей линии. За такое время могли измениться размеры, пропорции, зубы и лица; это меня не удивляло. Но исчезновение речи, ашеля и интереса к огню анатомией не объяснялось. Я поднял выброшенный отщеп, проверил кромку большим пальцем и положил обратно возле костей. В тот день исправлять ничего не хотелось.

Часть II

К пяти годам я успел увидеть ещё две соседние группы и перестал надеяться, что мне просто не повезло с роднёй. Одну мы встретили у широкой речной отмели, где после спада воды осталось много рыбы в мелких заводях. Женщины обеих групп начали собирать её с разных концов, мужчины долго кричали друг на друга через воду, потом один бросил камень. Вскоре уже никто не ловил рыбу. Самцы носились по отмели, женщины тащили детей в разные стороны, а два неплохих места с застрявшей рыбой так и остались между ними. Никто не попытался договориться, обменяться добычей или хотя бы разойтись по разным берегам после первых криков.

Я внимательно смотрел на чужих. Они пользовались такими же простыми отщепами, так же объяснялись жестами и короткими сигналами, так же держались вокруг одного крупного самца. Среди них была молодая женщина с заметно отличавшимся лицом и более светлыми волосами. По реакции остальных было видно, что она своя, но я не увидел ничего похожего на нормальный переход женщин между группами. Когда она приблизилась к нашей стороне вместе с другими, Космач бросил камень именно в неё. Позже, уже уходя, чужой самец сделал то же самое в сторону Тонкой.

Вторая встреча закончилась ещё быстрее. Мы обнаружили небольшую группу возле свежей туши лошади. У них было четыре взрослых женщины, трое мужчин и несколько детей. Наши самцы увидели мясо, чужие увидели наших самцов, и обе стороны сразу начали готовиться к драке. Никто даже не пытался оценить, хватит ли туши всем. Очень скоро один молодой мужчина лежал с разбитой головой, а обе группы ушли, потому что на запах крови появились крупные хищники.

Мне хотелось объяснить Космачу, что мы потеряли мясо и едва не потеряли человека из-за ничего. Для этого потребовалась бы фраза из нескольких связанных частей: туши хватало, чужих было мало, можно было есть с разных сторон и не приближаться друг к другу. Я попробовал передать смысл жестами. Космач некоторое время следил за моими руками, потом заметил кусок мяса у Щербатой, отвернулся и пошёл его отбирать.

До семи лет я почти не вмешивался. Ел то, что находили остальные, учился управляться с коротким тяжёлым телом и наблюдал. Зябка продолжала следить за мной даже тогда, когда я уже бегал вместе с подростками. Если я уходил слишком далеко, она находила меня по следам и встречала сильным ударом ладони по затылку. Через минуту могла отдать половину собственного корня, словно наказание и забота никак не противоречили друг другу. Щербатая всё чаще держалась рядом с Космачом, пока ему везло, а после двух неудачных недель первой перешла к широколицему молодому самцу, которого я называл Боком за привычку становиться к сопернику почти боком и бить плечом. Космач попытался вернуть её силой, получил камнем по переносице и на несколько месяцев оказался обычным самцом на краю группы.

Смена Космача на Бока почти ничего не изменила в жизни остальных. Новый самец шёл первым, ел раньше других и чаще спаривался с женщинами, а через несколько недель мог снова уступить место прежнему. Дети по-прежнему росли возле матерей, мужчины дрались за крупные куски.

В семь лет я всё-таки сделал первое рубило. Выбрал плотную гальку, принёс её к стоянке и начал обрабатывать там, где меня могли видеть. Бок подошёл почти сразу. Он любил любые действия, из которых мог получиться предмет для удара, и несколько минут следил за моими руками, наклонив голову. Когда форма стала узнаваемой, я дал ему заготовку и показал, куда бить.

Первые три удара он нанёс правильно. На четвёртом появился хороший длинный скол. Бок ощупал свежую кромку, посмотрел на меня и ударил ещё раз уже в другое место. Я поправил его руку, и Бок повторил движение. Через минуту мимо пробежал подросток с пойманной ящерицей. Бок бросил заготовку и погнался следом. К камню он больше не вернулся.

С Космачом получилось почти то же самое. Щербатая досмотрела до конца, взяла готовое рубило, долго резала им сухожилие на старой кости и даже унесла с собой. На следующий день я нашёл его в траве возле места разделки. Щербатая сидела в двадцати шагах и выбивала новый отщеп из первой попавшейся гальки.

Я повторял это ещё несколько раз, но готовые рубила долго ни у кого не задерживались. Пока рядом лежала подходящая галька, местный человек предпочитал несколькими ударами получить новую острую кромку, разделать тушу и бросить камень там же. Носить тяжёлое орудие до следующей добычи никто не хотел.

В семь лет я впервые развёл перед ними огонь. Дождался сухого дня, ушёл от стоянки на несколько сотен шагов и собрал всё сам: сухую траву, тонкую кору, ветки, подходящее дерево для трения. Получить устойчивое пламя оказалось сложнее, чем в тёплых сухих местах Африки. Влажность мешала, руки у детского тела быстро уставали, первый тлеющий комок погас. Со второй попытки сухая кора задымилась, затем между волокнами появился небольшой огонёк.

Когда огонь разгорелся, я подложил тонкие ветки и позвал остальных. Зябка подошла первой, увидела пламя, замерла, издала тревожный крик и бросилась назад так быстро, что едва не сбила Щербатую. Почти сразу вся группа уже уходила от меня. Женщины хватали детей, мужчины оборачивались и кричали, Космач поднял камень. Когда сухая ветка треснула и вверх вылетело несколько искр, Бок метнул свой камень в костёр с такого расстояния, что не попал даже близко.

Я остался сидеть возле огня один. Через некоторое время люди остановились. Потом несколько самых любопытных вернулись на расстояние, с которого едва чувствовалось тепло. Зябка долго звала меня к себе, хлопала ладонью по бедру и показывала прочь. Я остался возле костра, и в конце концов она села на землю шагах в тридцати и просидела там до темноты, не приближаясь, но и не оставляя меня одного.

На следующий день от костра осталась зола. Бок первым решился подойти к ней, ткнул палкой, понюхал и быстро отступил. Щербатая потрогала холодный уголь и растёрла его между пальцами. Космач вообще сделал вид, что места не существует. Никто не попытался повторить мои действия.

Спустя несколько недель я попробовал ещё раз. Реакция была слабее, потому что они уже видели огонь и знали, что он не бросается за человеком сам. Но стоило ветке треснуть, как ближайшие снова отскочили. Через час, когда я положил на горячий камень кусок мяса, запах привёл их ближе. Зябка первой схватила прожаренный край, отдёрнула руку, подождала, пока кусок остынет, и съела. После этого к еде потянулись остальные. К самому костру никто не полез.

Жареное мясо они ели охотно, но приближаться к огню и тем более подкладывать дрова не хотели. В другой жизни я бы ещё неделями подводил взрослых к костру и снова показывал одно и то же. Здесь просто перестал их звать.

К девяти годам я начал ходить далеко от группы. Местность постепенно возвращалась в память. Некоторые долины изменили русла, часть склонов осыпалась, знакомые входы в пещеры исчезли под камнем, но крупные формы рельефа оставались. Я нашёл один старый ориентир, затем второй и наконец добрался до места, где в прежней жизни оставлял металл.