Женщину я для себя назвал Зябкой. Не потому, что она была слабой. Наоборот, плечи у неё были широкими, предплечья короткими и сильными, а когда другая самка однажды полезла к найденному ею корню, Зябка без предупреждения ударила соперницу лбом в лицо. Но стоило ветру стать холоднее, как она первой начинала собирать сухую траву под себя, обхватывала плечи ладонями и старалась посадить меня между коленями. Шерсть на её руках и спине была такой густой, что первое время я замечал кожу только на ладонях, ступнях и лице.
Остальные выглядели примерно так же: низкие по сравнению с эргастерами, которых я помнил лучше всего, широкие в груди и тазу, с короткими голенями и предплечьями. Мужчины были тяжелее женщин, но длинноногих бегунов среди них я не видел. Волосы на теле росли гуще, чем у африканских людей моих прежних жизней, а зимой становились особенно заметными на плечах, бёдрах и животе. Лица оставались человеческими, кисти работали точно, ходили они на двух ногах и могли часами собирать мелкую пищу или оббивать камень. По сравнению с прежними эргастерами эти тела лучше сохраняли тепло. Куда труднее было объяснить то, что происходило между ними.
Когда Зябка хотела есть, она издавала один короткий звук и показывала рукой на рот. Когда звала меня, использовала другой. Опасность обозначалась резким криком, направление — вытянутой рукой, недовольство — оскалом и движением плеч. За первые месяцы, в которые я начал понимать происходящее вокруг, я насчитал меньше двух десятков устойчивых звуковых сигналов. Часть относилась к воде, еде, хищникам и детям, остальные различались скорее интонацией, чем смыслом.
Сначала я решил, что просто оказался в особенно отсталой группе. На одной территории могли жить группы с совершенно разными привычками и навыками. Одни хранили огонь, другие боялись его. Одни умели делать хорошие орудия, другие поколениями били камень первым попавшимся булыжником и были довольны результатом. Я не собирался делать выводы по нескольким десяткам существ, среди которых родился случайно.
В нескольких предыдущих жизнях мне вообще мало чего хотелось делать. Я всё чаще ловил себя на том, что откладываю даже простые вещи. Раньше, обнаружив подходящий камень, я почти автоматически проверял его на скол. Увидев незнакомую реку, запоминал изгибы и искал удобные переходы. В новом теле обычно начинал думать, что можно улучшить, ещё до того, как нормально учился ходить. Теперь я мог несколько дней смотреть на хороший кусок сырья возле стоянки и не трогать его. Не потому, что забыл, что с ним делать. Просто никакой необходимости не было, а делать что-то только ради самого процесса давно перестало нравиться.
Счастье я тоже не находил. В прошлой жизни я оставил ей несколько меток на другом конце мира и умер, так и не встретив её. До этого мы тоже много раз расходились на тысячи километров. Здесь я мог только продолжать оставлять знаки и проверять старые ориентиры. Вокруг были Зябка, Космач, Щербатая, Тонкая и ещё несколько десятков людей, не способных сказать мне ничего сложнее предупреждения о хищнике.
Космач был главным мужчиной группы, хотя слово «главный» подходило плохо. Он был самым крупным из шести взрослых самцов и чаще остальных спал рядом с женщинами, первым подходил к большой туше и без колебаний отбирал еду у молодых. Густые тёмные волосы на плечах соединялись с волосами на затылке, из-за чего шея казалась ещё короче. При этом Космач вовсе не был постоянным победителем. Однажды он повёл группу к знакомой низине, где вода обычно держалась даже после сухих недель, а нашёл только грязь. На следующий день женщины уже меньше уступали ему возле еды. Через несколько дней он промахнулся камнем по молодой лошади, та ушла, и две старшие самки демонстративно легли ночью возле другого самца. Космач рычал, толкал его и утром снова шёл впереди, но прежнего места вернул только после удачной находки туши оленя.
После нескольких смен главного самца я перестал считать происходящее случайностью. Женщины не собирались вместе и ничего не решали заранее. Они просто начинали держаться возле того мужчины, при котором последние дни складывались удачно. Если рядом с ним находили воду и мясо, он получал доступ к лучшим кускам и самкам. После потерь женщины одна за другой отходили к другому. Иногда хватало двух неудачных охот, иногда мужчина удерживал место несколько сезонов. Сила помогала, но не решала всё: самец мог избить соперника и всё равно остаться на краю стоянки, если женщины за ним не шли.
Щербатая была одной из тех, кто менял мужчин раньше остальных. У неё не хватало двух передних зубов, но кусалась она охотно и при любой драке старалась попасть пальцами сопернице в глаза. Зато с детьми она вела себя иначе. Когда Зябка уходила далеко за корнями, Щербатая позволяла мне сидеть рядом, отдавала мягкие части плодов и однажды почти час вытаскивала из моей стопы тонкую колючку, хотя я дёргал ногой и мешал ей. Тонкая, самая молодая взрослая самка, наоборот, держалась от чужих детей подальше. Своего малыша она носила постоянно, даже когда тот уже уверенно ходил, и мгновенно бросалась на любого, кто подходил к нему слишком близко.
Полноценной речи между ними не было, но друг друга они знали хорошо. Узнавали десятки людей, помнили старые столкновения и могли неделями обходить место, где однажды появился хищник. Щербатая делилась едой с одними детьми и била других, Космач запоминал самцов, которые когда-либо отнимали у него добычу, а Тонкая бросалась на любого, кто слишком близко подходил к её малышу. Но объяснить, что за холмом лежит туша, к которой нельзя подходить со стороны ветра, уже не могли. Для этого приходилось вести остальных к месту и показывать всё заново.
К трём годам я начал отходить от женщин дальше и увидел, как они работают с камнем. На берегу небольшого ручья лежали гальки, из которых легко получались острые отщепы. Космач поднимал одну, несколько раз бил другим камнем, выбирал лучший скол и пользовался им, пока кромка оставалась удобной. После разделки мелкой туши отщеп остался лежать рядом с костями. На следующий день Космач сделал новый в двадцати шагах от старого.
Я сел возле выброшенного камня и долго держал его в руке. Ничего удивительного в нём не было. Такие орудия я делал ещё в телах, которые едва можно было назвать людьми. Только в этих краях я помнил другое.
Сначала возник знакомый изгиб холма на западе, затем широкая долина, по которой мы когда-то двигались несколькими семьями. Я был взрослым эргастером, гораздо выше нынешних мужчин, с длинными ногами и почти голой грудью. Рядом шли другие мужчины, женщины несли детей, а на поясе из шкуры у меня висело крупное двусторонне обработанное рубило. Тогда здесь было теплее, хотя ночи всё равно заставляли искать защиту от ветра.
Прошло, по моей грубой оценке, от тысячи до полутора тысяч жизней. Точнее оценить я уже не мог. Между тем телом и нынешним были младенцы, прожившие несколько дней, старики, дожившие до седины, мужчины, люди других линий и несколько рождений, которые я почти не помнил. Но тот приход сюда сохранился хорошо, потому что я участвовал в одном из первых расселений людей по этим долинам.
Тогда группа состояла не из одного самца с женщинами. В ней было девять взрослых мужчин, у каждого — две или три женщины и дети. Семьи кормились вместе, иногда расходились на день или два, потом снова собирались. Если людей становилось слишком много, часть семей уходила. Не из-за решения старейшин и не по какому-то правилу. Просто добычи на знакомых участках начинало не хватать, мужчины чаще ругались, а однажды несколько семей уходили вслед за стадом и больше не возвращались.
Мы говорили — не так, как люди XXI века и не так, как я думал внутри себя. Эргастерский язык всё ещё требовал рук, лица и положения тела, но на нём можно было объяснить, где ждать стадо, кому обойти склон, почему нельзя трогать больного ребёнка и куда мы пойдём завтра. У людей были настоящие имена. Они спорили о маршрутах, менялись женщинами с соседями, помнили родню в других группах. Когда я показывал новый способ держать отбойник или подкладывал сухую траву под угли, рядом всегда находился кто-то, кто хотел повторить.
