Через десятилетия рядом со мной жили люди, которых я никогда не учил лично, а они уже умели то, что когда-то пришло от Дуры или от меня. Вождь несколько раз прервал рассказ уточнениями. Его интересовало, кто выбирал учеников, кто заставлял взрослых повторять работу, что происходило после смерти мастера и насколько быстро ухудшался навык. Ответы ему понравились не все. Часть знаний действительно забывалась, некоторые сложные операции становились хуже, но сама традиция могла жить без единого верховного организатора.

Я добавил, что сам создавал подобные сообщества много раз, когда тело и обстоятельства позволяли. Иногда получалось хорошо, иногда через два поколения оставались только обрывки. Вождь не спорил с самим фактом. Он спорил с пределом. Простую вещь можно размножить по семьям. Сложную организацию — гораздо труднее. Если десять мастеров каждый знают свою операцию, кто заставит их делать её в нужное время и обмениваться результатом после смерти того, кто координировал их работу? Я показал на его бет, и Вождь засмеялся. Так разговор вернулся туда, откуда начался.

О Шпионке Вождь рассказал в тот же вечер. Имя было его, не её. Она никогда не строила рядом с ним большую систему и при встрече старалась ничем не отличаться от обычной самки своего вида. Трижды это закончилось смертью Вождя. В первый раз он вообще не понял, кто его убил, пока не проснулся в новой жизни и не восстановил последние минуты. Во второй успел увидеть выражение её лица перед ударом. В третий уже подозревал, но ошибся в конкретной самке и казнил невиновную. Шпионка всё равно добралась до него позже.

Однажды Вождю удалось захватить её живой. Тогда она сама показала язык реинкарнантов и объяснила подход. Большие объединения она считала слишком уязвимыми. Один сильный центр ускоряет развитие, но вместе с ним можно уничтожить слишком много. Она предпочитала учить детей и отдельные семьи, распространять один и тот же навык в разных местах и не оставаться там, где её положение становится заметным. Вождь считал её подход медленным. Шпионка считала его подход опасным.

Я показал сначала на поселение Дуры, потом на мастерскую Вождя. В первом случае привычки действительно переживали создателя, во втором сложные вещи появлялись только потому, что кто-то связывал работу многих исполнителей. Вождь ответил тем же вопросом, который задавал раньше: кто после смерти главного заставит десять мастеров сделать свои части вовремя и обменяться результатом? Я снова показал на его бет. Он засмеялся, но ответа, который устраивал бы нас обоих, у нас не было.

О Диком Вождь вспомнил через несколько месяцев, когда мы встретили обычную группу Homo и я спросил, мог ли среди них скрываться ещё один реинкарнант. Дикого он видел пять раз и ни разу не узнавал первым. Тот почти ничего не менял вокруг себя, жил как остальные представители вида и раскрывался только сам. Вождя такое существование раздражало настолько, что прозвище появилось без долгих раздумий.

Сына Бога он упомянул уже в другой сезон, после спора о том, сколько сил стоит тратить на заболевших. Встречал его четыре раза. Тот слышал голоса, считал себя любимым сыном Бога и обычно прогрессорствовал потому, что голоса приказывали строить, учить или спасать сородичей. Вождь предпочитал долго рядом не оставаться. Наркошу он не встречал. О Радости, насколько ему было известно, тоже ничего не знал. На этом месте я особенно внимательно следил за руками и ничем себя не выдал.

Со временем меня стало занимать не количество знакомых имён, а то, насколько по-разному мы проживаем один и тот же бесконечный опыт. Смерть снова усиливал технологии и принуждение. Вождь строил всё более сложные иерархии. Счастье тратила дни на отдельного больного, которого другой прогрессор мог бы бросить. Шпионка разносила знания по семьям и избегала центра. Дикий почти не вмешивался. Миллионы жизней не стёрли эти различия. Я наверняка так же повторял собственные привычки, только изнутри замечать их было труднее.

Паводок пришёл после нескольких дней дождя на седьмом году. Сначала ничего опасного не происходило. Вода поднялась в привычном русле, затопила нижнюю стоянку, и семьи ушли выше. Потом ночью поток принёс деревья, забил узкий участок и начал уходить в сторону складов. К утру два запасника уже стояли в грязной воде. Переносить всё сразу не получалось. Мешки с корнями, уголь, руда, шкуры, кости, древесина, инструменты — за годы общество накопило столько вещей, сколько обычная группа просто не стала бы таскать. Вождь распределил людей на переноску, но уровень продолжал расти.

Я вспомнил сухую протоку выше по течению. Её начало давно занесло камнем и ветками, зато ниже оставалось достаточно глубокое понижение. Если вернуть туда хотя бы часть воды, давление на нынешний изгиб уменьшится. Останавливать весь поток было невозможно и для моей идеи не требовалось. Я показал Вождю старое русло, угол входа и место, где можно сложить невысокую косую запруду. Она должна была не держать весь поток, а заставить часть воды повернуть туда, где сопротивление станет меньше. Вождь посмотрел несколько секунд и сразу начал раздавать сигналы.

Одни семьи расчищали вход в старое русло. Другие таскали крупные камни. Третьи рубили и волокли ветви. Эргастеры оказались по обе стороны потока, и координировать их криком было почти невозможно. Вождь несколько раз менял место, ставил бет на видимых точках и передавал действия через них. Я работал возле самой запруды, где вода уже била по ногам. Первый ряд камней сдвинуло. Пришлось менять угол и добавлять тяжёлые стволы. Один эргастер упал, и его вытащили за руки. Несколько раз мне казалось, что идея провалится просто потому, что мы не успеем сделать достаточно быстро. Потом вода пошла в расчищенный вход.

Сначала туда пошёл тонкий поток, а через несколько минут вода усилилась. Старое русло начало размываться само, принимая всё больше воды. У складов подъём замедлился, а к вечеру часть затопленного участка уже перестала углубляться. Мы потеряли один запасник и много древесного угля. Большую часть остальных запасов удалось сохранить. Поздно вечером Вождь принёс старый шлем.

Я видел этот шлем раньше в мастерской: металлическая корона без камней, слишком широкая для обычного эргастера и уже не нужная самому Вождю после переделки нынешнего доспеха. Он приказал добавить кожаные вставки и ремни, чтобы шлем держался на моей голове. Когда я впервые надел его вместе с золотомедным копьём, вопросы о моём положении почти исчезли. Удачу начали без колебаний воспринимать как второго после Вождя.

Вождь относился к моей новой короне серьёзнее меня. Я считал её тяжёлой защитой головы и удобным знаком, который избавляет от необходимости каждый раз доказывать незнакомому эргастеру, почему он должен слушать парантропа. Вождь несколько раз поправлял ремни, потом заставил мастера заменить одну кожаную вставку, потому что шлем сидел чуть криво. Когда я показал, что для работы разницы нет, он снял собственный новый шлем и поставил рядом.

Его корона была выше, плотнее украшена и заметно тяжелее. Вождь указал на мою, потом на свою, затем на окружающих эргастеров. Смысл я понял: если уж использовать знак ранга, он должен считываться сразу. Я напомнил прежний разговор о том, что металл не главное. Вождь усмехнулся, толкнул ногой лежавшую грудную пластину и показал: эту вещь он сделает снова. Потом ткнул пальцем в голову Сторожа, который проходил мимо с двумя взрослыми, и в голову Угля возле костра. То, что один знает обязанность наблюдать, второй без напоминания следит за огнём, семья признаёт назначенного бету, а взрослые ждут общего сигнала, сделать заново гораздо труднее. Я согласился, но указал на камни в его шлеме. Вождь ответил совершенно честно: они ему нравятся.

Кроме того, блестящая фигура видна своим во время боя и действует на чужих ещё до первого удара. Для реинкарнанта, который строил иерархии уже огромное число жизней, впечатление окружающих было не пустой забавой, а одним из рабочих средств. Это не мешало ему получать от средства искреннее удовольствие. Вечером он всё-таки переставил один фиолетовый камень, потому что прежнее положение ему не нравилось.