Возобновил обмен. Маленькие ножи даём при переходе женщин, хорошие орудия — за сырьё. Устроил спортивные состязания и судейство уважаемых людей. Ведём отбор умтоков и тикама. Приручаем мэмму, отбираем по нраву и размеру.

Основано два новых поселения. Теперь оба живут самостоятельно. Смотри карту».

«Первое поселение считает себя самым любимым и злится, когда сырьё несут двум другим. Те завидуют первому. Спорт есть везде, общих состязаний нет. Браки между поселениями редки. Я не стал соединять их этими способами.

Поселению у гор мешают набеги плохо говорящих людей, не умеющих добывать огонь. Оружия хватает. Не хватает постоянных дальних дозоров и организации обороны. При мне потерь почти нет; без меня снова теряют людей.

В сухом поселении я провёл воду по каналам. Местные забывают, что русла искусственные. Считают, что воде приказал идти Дедушка. Для дальнейшего роста понадобятся новые каналы.

Общие трудности: перенаселение, нехватка леса и семьи, прячущие отдельные навыки от остальных. Эти проблемы я не стал решать».

«Проверил дополнительные места. Отметил их, три поселения, тайники, воду, горы, олово и известные пути Обычных. В двух новых гротах лежат инструменты, слитки и копии обеих книг.

У меня семьи во всех трёх поселениях. Младшие потомки не знают друг друга и каждый род считает себя единственным. Это не так.

Добавь результаты своей жизни и исправления к нашим. Дополни карту».

На последнем листе я расширил карту Смерти. Реки не помещались так, как рисовал их сначала; пришлось повернуть изображение и ещё раз проверить стороны. Отмеченные места различались: одно уже стало поселением, другое оставалось возможностью. Нельзя было дать следующему принять пустую удобную террасу за работающий посёлок. Я добавил отдельный знак жилья и показал переходы между известными ориентирами.

Карту проверял с людьми, ходившими со мной. Я не спрашивал, красиво ли нарисовано: описывал путь, показывал на земле следующее место и слушал, где меня поправят. Бум-Црр заметил, что я слишком прямо соединил два ручья. Между ними лежал неудобный склон, который мы обходили. После исправления сын подошёл посмотреть второй раз и только тогда остался доволен.

Книги для новых гротов получились тяжелее, чем хотелось носить. В последний раз я прошёл к обоим поселениям с большими отрядами. Молодые переносили груз, я проверял уложенное, показывал места под рычаги и следил, чтобы завал нельзя было открыть одним сильным толчком. Слишком запирать тоже не собирался: следующий должен попасть внутрь, а не погибнуть, сдвинув неправильный камень.

У гор Бум-Хруф держал рычаг одной здоровой рукой, пока товарищи подводили валун. Я заставил его отойти, когда опора стала устойчивой. Он поворчал, но отпустил. После работы мы сели на камни у тропы. У него уже седели волосы над ушами, старое плечо двигалось хуже, чем прежде. Он спросил, придётся ли самому мне ещё раз открывать вход.

Я ответил, что не знаю. Он потрогал шнур брата на своём мешке и сказал, что новому внуку лучше не мешкать. О набегах в тот вечер больше не говорили. Шш-Топ принесла нам еду, поставила между нами и ушла за детьми. Самый младший сел у моей ноги, совершенно уверенный, что я наконец вернулся жить домой.

В сухом поселении малыши встретили меня иначе: знали в основном по песням и редким появлениям. Шш-Крум подвела старшего сына, заставила назвать меня и потом отпустила играть. Он вернулся с двумя приятелями, чтобы показать им, что Любимый Внук действительно сидит возле его матери. Я позволил одному мальчику потрогать мои седые волосы, и через минуту уже трое проверяли, чем я отличаюсь от их собственных дедов.

У каждой семьи был свой рассказ обо мне. В одном доме я построил всё сам. В другом воду провёл Дедушка, а я только нашёл место. Где-то меня считали самым сильным человеком, хотя Бум-Хруф прекрасно помнил, как легко валил меня без рыбьего жира. Я не мог исправлять каждую подробность. Испытания и путь к тайникам должны были остаться точнее.

Поэтому пророчество не просто рассказывали. Мы сделали из него песню и повторяли её рядом, пока исполнители не перестали путать порядок. В ней говорилось, что внук внука может быть мальчиком или девочкой, родиться у Любимых или прийти с Обычными, поэтому странного человека нельзя прогонять, не выслушав. Три испытания должны были показать, способен ли он вернуть утраченное и решить то, с чем местные сами не справились.

Слова подбирали так, чтобы не приходилось произносить длинный непонятный рассказ за один вдох. Э-Лла давно умер, но его дочь сохранила привычный ритм. Кк-Трак выучил начало раньше остальных и сердился, когда его поправляли на середине. Иик-Плип остановила его, заставила спеть нужную строку вместе с детьми, затем дала продолжить. Так с ней спорить он не стал.

Обычным пели у гостевых костров. Сначала они слушали только пока ели, потом начинали подхватывать знакомое. Отряд не отпускали с одним невнятным пересказом: просили повторить хотя бы те куплеты, где сказано, кого ждать и куда вести. Люди, любившие песни, брались охотно. Остальным помогали их дети. Я видел, как приезжая женщина поправляет мужа, перепутавшего второе испытание с третьим, и позволил ей закончить самой.

Некоторые строки менялись ещё при мне. Один певец добавил, что внук внука обязательно будет больше всех. Я заставил убрать: он мог прийти маленьким. Зато обещание будущего изобилия я оставил сам: при внуке внука ничего не будет кончаться — ни дерево, ни руда, ни еда. Работать станут меньше, а получать больше. Эти строки запоминали быстрее всех остальных. После них приходилось возвращать певцов к испытаниям: слушатели уже обсуждали, какие работы можно будет бросить первыми.

Но длинные разговоры после песен удержать было невозможно. Однажды я услышал, что при следующем внуке женщины начнут рожать сразу взрослых и по многу. Это особенно понравилось Крш-Клок. Она спросила, кто тогда станет рожать тех, кого всё равно придётся воспитывать, и предложила начать с мужчин, которые до сих пор теряют свои вещи. За её смехом никто не расслышал моего возражения.

Я сохранил точную песню и не стал бороться с каждым посиделочным рассказом. Люди должны были помнить три испытания, возможность прихода Обычного и дорогу. Новые ожидания всё равно возникали. Когда пожилая женщина жаловалась на больную спину, ей уже отвечали, что будущий внук заставит работать меньше. Пока мы вместе пели нужные куплеты, можно было надеяться, что за обещанием не забудут, кого впускать.

К сорока пяти я почти перестал уходить из первого поселения. Отряды из двух других поселений приходили нечасто. Приносили сырьё, изделия, новости, иногда вели заболевшего родственника, которого хотели показать мне. Некоторые дети уже выросли, пока я не видел их, и приходили со своими младенцами. Правнуков стало больше, чем я успевал узнавать по лицам. Иик-Плип каждый раз объясняла, чьего ребёнка мне только что дали подержать, а потом проверяла, не перепутал ли.

Состарившийся Ток-Иик по-прежнему щурил один глаз, разглядывая камень, только теперь подносил его ближе к свету. В мастерской чаще советовал, чем работал, и не терпел, когда молодой человек называл его способ единственным. Однажды заставил ученика испытать новую обвязку, хотя сам считал её неудобной. Обвязка выдержала испытание, после чего друг неделю носил её на своей сумке, прежде чем признать, что привык.

В баню мы стали ходить раньше самых шумных мужчин. Пак-Крум уже давно не выходил на большие работы; его место возле двери занял один из учеников. Ток-Иик садился так, чтобы не тянуло на поясницу, и каждый раз ворчал на зеркало: никто не стирает с него следы чужих пальцев. Потом сам протирал и рассматривал своё лицо, будто оно изменилось только со вчерашнего дня.

Однажды он повернул зеркало ко мне и показал на гладкую морду, которую я оставил на обложке книги. Сказал, что надо было сделать её старой. Я ответил, что книга переживёт мой нынешний нос. Он посмотрел на мой нос, пощупал собственный и больше в тот день не спорил.