К концу жизни память начала подводить и Серого. Однажды он назвал Каая именем хабилиса, умершего много лет назад, потом несколько дней был уверен, что Жила всё ещё спит у дальней скалы. Иногда Серый снова говорил и вспоминал как прежде, иногда путался. Он умер ночью, прожив намного дольше, чем я ожидал в тот день, когда он впервые спросил, кому придётся нести Уукву.

Резкий пережил обоих стариков и сам успел состариться. Мясо он по-прежнему любил и хорошим куском делился неохотно, но давно перестал затевать стычки с каждым молодым самцом, который мог показаться соперником. После нескольких нападений именно Резкий чаще других распределял людей вдоль стены. Он знал опасные места и наконец научился не бросаться навстречу каждому противнику первым. Молодые его слушали, а про зуб, выбитый Жилой, почти никто уже не вспоминал.

Особенно его забавляли подростки после собственной инициации. Стоило очередному явиться с распухшей губой и отсутствующим резцом, как Резкий открывал рот, показывал своё пустое место и уверял жестами, что его случай был куда достойнее. Я каждый раз напоминал, что зуб ему выбил очень старый Жила одним точным ударом камня, а Резкий каждый раз с полной серьёзностью отрицал неприятные подробности.

Тонкая тоже состарилась, но дети по-прежнему приходили к ней с глиной. За десятилетия она многое изменила сама. Для одной местной глины дольше готовила массу, небольшие сосуды сушила на отдельной полке, по цвету и звуку лучше меня определяла, что ещё рано вынимать из печи. В начале этой жизни она сделала толстую чашу и не поняла, почему та треснула при обжиге. Теперь сама останавливала подростков с такой же ошибкой и меняла сушку, если приносили непривычную глину.

Я уже не мог сказать, какой приём Тонкая когда-то увидела у меня, до какого дошла сама и чему научилась у другого мастера. Да это уже никого и не интересовало. Дети приходили к ней, учились делать нормальные сосуды и потом показывали тот же способ младшим.

36

Зубы начали по-настоящему мешать, когда волосы на голове и теле почти полностью поседели. Жевательные поверхности сильно стёрлись, один коренной треснул, другой расшатался после воспаления. Сухие корни стало больно жевать, а высушенное мясо приходилось размягчать так долго, что я уставал раньше, чем наедался. Во многих прежних жизнях после такого человек просто начинал есть всё меньше, потому что большая часть обычной пищи становилась слишком жёсткой.

Здесь однажды Тонкая поставила передо мной небольшую миску густой еды из размолотых семян и мягких клубней. Она показала на мои зубы и на старость, а я сказал по-русски «спасибо». Слова Тонкая не знала, но по голосу всё поняла. Мясо можно было долго варить, клубни разваривать почти до каши, семена толочь и готовить с водой, рыбу отделять от костей и смешивать с мягкой пищей. В молодости я возился с горшками и думал прежде всего о том, научатся ли люди делать их после моей смерти. Теперь мне было достаточно того, что из такого горшка я мог поесть без боли.

Из первых вещей к тому времени почти ничего не осталось. Первый удачный сосуд давно разбился. Печь столько раз ремонтировали, что от сделанного Дурой сохранялась только часть основания. Ось её круга сгнила и была заменена, рыбные перегородки после паводков строили заново, верёвки первой лестницы исчезли десятилетия назад. Но новые сосуды, лестницы и орудия продолжали делать люди, которые никогда не видели тех первых образцов.

Сам я работал всё меньше и чаще просто сидел рядом. Хабилисская девочка показывала младшему, как скручивать волокно. Эргастерский мальчик менял крепление наконечника и дважды портил древко, прежде чем получилось как надо. Женщина, которую я никогда не учил, разводила айяйии после ночного дождя. Двое мужчин из разных групп поссорились у стены и, прежде чем ударить друг друга, вышли наружу. Оба знали, что внутри драться нельзя.

Дети играли рядом с грядками. Маленькая эргастерка раскинула руки и назвала себя большой птицей. Хабилисский мальчик сначала только повторил её движение, потом принял игру: стал убегать от «птицы», спрятался и позвал третьего ребёнка. Через несколько минут они поменялись ролями, поспорили, кто кого может ловить, договорились и продолжили.

Когда-то у воды я впервые особенно ясно заметил такую игру у эргастерских детей. Теперь в ней участвовал и хабилисский мальчик, выросший рядом с ними. Хабилисы в среднем всё ещё хуже переносили знакомый способ на новую задачу и реже сами придумывали такие общие игры, но конкретный ребёнок мог многому научиться у тех, с кем рос каждый день.

Я знал, что хабилисы исчезнут, а потомки ранних эргастеров будут жить ещё очень долго. Сами хабилисы ничего об этом не знали. Они ели, растили детей, боялись хищников, радовались, ссорились, учились и болели. К старости я всё меньше думал о том, переживёт ли каждое моё новшество тысячи лет. Если благодаря мягкой еде старик мог ещё несколько лет нормально питаться, этого уже хватало.

Когда Тонкая приносила мне очередную миску разваренных клубней, я вообще не думал о далёком будущем. Я просто ел без боли и был рад, что когда-то не бросил возиться с глиной.

37

К могиле Дуры я ходил редко. Камни за десятилетия осели, после сильных дождей некоторые пришлось положить заново, и я уже не мог точно показать, где под ними лежат её голова или руки. От тела давно остались кости. Почти все её вещи за это время тоже пришлось чинить или заменять: печь, круг, ткацкое устройство, инструменты для шкур, коптильню, водоотводы, хранилища, рыболовные сооружения и мастерскую. Что-то мы делали проще, что-то со временем улучшили, а некоторые сломанные вещи так и не смогли восстановить точно.

Черепа на каменном выступе остались. Я почти их не трогал и иногда снова поднимался посмотреть на младенцев, детей, взрослых и глубоких стариков со стёртыми зубами. За все годы я так и не узнал, кто они. Возможно, одни умерли здесь, других убили при нападениях, третьи вообще были принесены издалека. Я мог придумать десяток объяснений, но ни одного нельзя было проверить.

С черепами я в конце концов смирился, но с Дурой так и не смог. Эта женщина прожила достаточно долго, чтобы построить стену, наладить воду, выращивать растения, хранить пищу, делать сложные вещи, принимать чужаков и отбиваться от нападавших. Беспомощной она не была. У неё имелись ловушки, ядовитые дротики и укрепление, каждую щель которого она знала лучше любого пришедшего человека.

Если она считала другого реинкарнатора опасным, способов избавиться от меня хватало. Можно было не впустить, выстрелить дротиком, дождаться, пока я усну, или отравить еду. Ничего этого Дура не сделала. Увидела мой рюкзак, поняла, кто перед ней, проглотила яд и умерла раньше, чем мы успели нормально поговорить. Со Смертью она поступала так же четыре раза. Значит, дело было не только в нём.

За десятилетия я перебрал все объяснения, которые приходили в голову. Может быть, причина была в её прошлой жизни. Может быть, она знала о нас то, чего не знали мы со Смертью. Может быть, существовала причина, о которой я даже не догадывался. Проверить ни одну из этих версий было нечем. Единственный человек, который мог ответить, умер у меня на глазах через несколько мгновений после встречи.

38

Последний год я почти не выходил за стену. Ходить ещё мог, но после подъёма к верхней площадке приходилось долго сидеть, поэтому без нужды туда уже не лез. Рюкзак из шкуры той давней кошки сгнил много лет назад. После него сделали десятки других, и некоторые мастера никогда не видели моего первого.

Резкий умер раньше меня после короткой болезни, Тонкая пережила его ненадолго. Из первоначальных пятнадцати хабилисов не осталось никого. Ууква сам стал старым эргастером, хотя рядом со мной всё ещё казался младшим. После длинных переходов левая нога снова начинала болеть, и он ворчал на молодых почти так же, как когда-то на меня за запрет ходить со свежим переломом. Ару жила рядом, их взрослые дети приходили и уходили; один давно ушёл с людьми Каая, другой чаще держался возле стены.