С Хурааа получилось почти так же. Первые посетители ещё узнавали в имени старый возглас радости, удачи и хорошей встречи. Я выбрал его потому, что по значению он был ближе всего к знаку, которым когда-то назвала меня Счастье; настоящее имя из первой жизни я давно забыл. Для детей, родившихся у стены, объяснение уже не требовалось: Хурааа был моим именем. Ууква со временем начал укорачивать последнее «а». Я поправлял его, а он нарочно произносил ещё короче и смотрел, замечу ли.

Ууква вырос и перестал относиться ко мне как к человеку, которому обязан жизнью. Он спорил со мной о маршрутах, еде, женщинах и правилах, мог сделать по-своему, если считал меня неправым, а на следующий день спокойно работать рядом. Меня такое отношение полностью устраивало. Я вытащил его из драки и вылечил ногу не для того, чтобы он всю жизнь соглашался со мной.

30

Жила умер на девятый год после нашего прихода. Последние месяцы он всё хуже жевал, редко уходил далеко от стены и быстро уставал, хотя мягкая пища из горшков позволяла ему есть заметно лучше, чем при одном сушёном мясе и жёстких корнях. Он просто старел, и день за днём сил оставалось меньше.

За день до смерти старик сидел возле мастерской и учил Космача работать коротким копьём. Никакой общей теории он не объяснял. Каждый раз, когда мальчик слишком широко открывал бок, Жила бил его по локтю, заставляя менять положение. Космач сердился, пробовал снова и получал следующий удар, пока старик наконец не отобрал оружие, один раз показал движение целиком и вернул.

Утром дети нашли Жилу неподвижным и позвали взрослых. Старик умер ночью без заметной борьбы. Резкий пришёл позже и долго стоял рядом, трогая языком пустое место на месте выбитого зуба. Они так и не стали друзьями, но с возрастом Резкий перестал постоянно задирать старика и перед сложной охотой иногда сам приходил к нему за советом. Жила давно уступал молодым в силе, зато лучше многих знал, как ведёт себя раненое животное и что человек обычно делает в драке.

Жилу разделали вместе с остальными умершими, и я не мешал. Дуру я когда-то закрыл камнями только потому, что не смог спокойно смотреть, как съедят тело человека из моего прежнего мира. Остальные этого обычая не переняли, да я и не пытался их учить.

Серый прожил намного дольше Жилы. Лучшим мастером он никогда не был, зато перед большой работой я привык сначала искать его глазами. Он раньше молодых замечал, что вода хуже уходит по канаве, сухих семян осталось меньше, чем кажется, свежую рыбу положили не туда или трещина у основания стены после дождей стала шире. Молодые обычно обращали внимание, когда проблема уже мешала. Серый замечал её раньше.

Тонкая к тому времени почти полностью забрала у меня обучение керамике. Построить печь с нуля без знакомого образца она, скорее всего, не смогла бы, зато весь обычный процесс знала лучше большинства. Если ребёнок спешил, Тонкая не тратила время на длинные объяснения. Брала два одинаковых куска глины, один сушила как надо, а второй позволяла поставить ближе к жару. Когда второй трескался, ребёнку показывали оба и возвращали к работе. После такого он обычно уже не торопился.

Прыгун всё чаще уходил с приходящими группами. Сначала на день, потом на неделю, затем пропал почти на сезон и вернулся с новостями о большой эргастерской группе выше по реке, где уже пользовались составными копьями и умели самостоятельно получать айяйии. Рассказывал он по-прежнему через конкретных людей, воду, еду, драки и направления, но благодаря ему я впервые начал регулярно узнавать, что происходит далеко за пределами стены.

Позже Прыгун ушёл снова и больше не вернулся. Через год Кха сообщил, что видел его далеко к югу с другой группой. У Прыгуна была переноска, а двое людей рядом несли составные копья, сделанные явно не в нашей мастерской. Проверять рассказ я не пошёл. Когда-то я наверняка потратил бы недели, лишь бы самому увидеть, что стало с моим учеником. Теперь мне хватало того, что Прыгун жил среди других людей и пользовался тем, чему научился у стены.

31

Каай вырос высоким эргастером, и через много лет я уже смотрел снизу вверх в лицо человеку, который в детстве был тощим мальчишкой и прятался за Ууквой. Он уверенно добывал и поддерживал огонь, хорошо работал камнем, хуже Тонкой обращался с керамикой и любил охоту. Если для копья не находилось привычного материала, Каай подбирал замену и менял крепление. Крупные рубящие орудия получались у него не идеально, но перед первым ударом он уже представлял, что собирается сделать с конкретной заготовкой.

Когда пришла группа Кха, Каай решил уйти с ними. Я не пытался удерживать его: выросший человек мог искать родственные связи, партнёров, другой кормовой район или просто жизнь среди людей, которых выбрал сам. Перед уходом Каай пришёл ко мне вместе с Ии и ещё несколькими подростками, долго обсуждал что-то без моего участия, затем показал на пустое место справа в моей нижней челюсти.

Сначала я решил, что Каай спрашивает о старой травме. Тогда он указал на Резкого, у которого не было того же правого нижнего центрального резца, потом на свой зуб, на меня, на Резкого и на предстоящий уход. До меня дошло, чего он хочет, и я сразу запретил. Мой зуб выбили камнем в драке, Резкому его выбил Жила, никакой пользы в такой потере не было. Каай всё выслушал и снова показал, что хочет уйти без этого зуба.

На следующее утро зуба у него уже не было. Резкий сидел рядом и выглядел настолько довольным, что спрашивать, кто помог, не требовалось. Возле них лежали короткая твёрдая палочка и камень. Каай прижимал ко рту мокрую повязку, морщился от боли, но явно был доволен тем, что сделал.

Мне всё равно пришлось промыть рот, осмотреть десну и убедиться, что вместе с зубом не повреждена челюсть. Зуб вышел целиком; следующие несколько дней я следил, не начинается ли воспаление. Каай ушёл из стены без правого нижнего центрального резца, а я был уверен, что на этом нелепость закончится.

Через два года Ии потребовала того же. Для неё отсутствующий зуб уже означал не только взрослость. Она показывала на Хурааа, стену, обучение и знак «умею»: хотела, чтобы снаружи узнавали человека, который вырос здесь и знает наши способы работы. Я снова запретил, а она просто нашла Резкого. После третьего такого случая я запретил выбивать зубы внутри стены. Подростки стали выходить наружу и делать это там.

Ещё через несколько лет младшие заранее спрашивали, когда им тоже выбьют зуб. Люди снаружи уже замечали этот пробел во рту и знали, что такой взрослый, скорее всего, вырос у стены и умеет обращаться с айяйии, составным оружием и другими привычными здесь вещами. Я по-прежнему считал этот обычай бессмысленным и вредным, но запретить его не смог.

32

Со временем я сбился со счёта, сколько детей выросло у стены. Сначала помнил каждого, потом одни уходили, другие возвращались, приводили собственных детей, кто-то погибал, а новых становилось всё больше. К моей глубокой старости через поселение прошло точно больше сотни хабилисов и эргастеров.

У разных выпускников лучше получались разные вещи. Один лучше охотился, другой работал с глиной, тканью или шкурами, а кому-то отдельные операции давались с трудом. Но прежде чем отпустить выросшего ребёнка с чужой группой, я добивался хотя бы основного. Он должен был сам получить айяйии, подготовить трут, поддержать и перенести огонь; сделать обычные каменные орудия и составное копьё; обработать древесину и шкуру; скрутить верёвку; приготовить и сохранить пищу; слепить и обжечь простой сосуд; ухаживать за полезными растениями и понимать своё место в коллективной охоте. Ещё я требовал уметь изготовить хорошее двусторонне обработанное рубящее орудие, похожее на те, которые намного позже назовут раннеашельскими. Ткачество, сложную керамику, строительство и другие ремёсла осваивали уже те, кому это давалось и нравилось.

Потом выпускники начали приносить обратно способы, которым я их не учил. Один вернулся с копьём, где обвязка лежала иначе. Я уже хотел переделать крепление, но он не дал и показал, что в его группе так делают несколько лет. При их волокне новая обвязка действительно держала лучше. Пришлось оставить копьё в покое и признать, что здесь он разобрался без меня.