Я не позволил их трогать, и спор затянулся. Дети не были гостями, их взрослые сами напали на нас, а кормить троих чужих теперь пришлось бы из общих запасов. Резкий показывал вполне понятную вещь: сейчас они малы, но вырастут и однажды могут стать врагами. Я отвечал, что нападали не они. Перед нами были трое испуганных детей, которые сейчас никому не угрожали.

Ууква встал на мою сторону ещё до конца спора. От раненого подростка, которого когда-то пришлось таскать на носилках, почти ничего не осталось, кроме лёгкой хромоты после долгих переходов. Он вырос выше любого из моих хабилисов, обзавёлся собственными связями среди приходивших эргастеров и давно спорил со мной без прежней робости. На этот раз спорить нам было не о чем: детей он тоже не собирался отдавать Резкому.

В итоге всех троих оставили жить внутри стены, несмотря на недовольство части взрослых. Старшего мальчика звали Каай, девочку постарше — Ии; имя малышки долго не удавалось разобрать, и Ууква пользовался обычным обозначением маленького ребёнка. Первые недели они держались вместе и боялись хабилисов. Потом Ии начала играть с ребёнком Рябой, Каай стал постоянно ходить за Ууквой, а самая маленькая быстрее привыкла к новому месту: прежнюю группу она почти не успела запомнить.

Дальше подобные случаи повторялись уже без обязательной войны. Одна женщина пришла с двумя детьми и умерла от инфекции спустя несколько недель, её группа к тому времени ушла. Несколько молодых хабилисов однажды потеряли взрослых после нападения крупной кошки и были приведены к стене другой группой. Иногда распадалась семья, иногда родственники не хотели кормить лишнего ребёнка, иногда взрослые погибали на переходе. Постепенно внутри стены почти всегда жили детёныши, родившиеся совсем в других группах.

Про себя я стал называть это место яслями. Название плохо подходило поселению, где подростков учили колоть камень, снимать шкуры и пользоваться копьём, но другого у меня не находилось. Через несколько лет я заметил, что выросшие здесь дети иначе относятся к вещам, которые взрослому новичку приходится долго показывать и объяснять.

Сколько они себя помнили, вода кипела в глиняных сосудах, мясо разваривали, семена готовили с водой, а разбитый горшок заменяли новым. Айяйии постоянно горел в очагах. Рядом делали верёвки, обрабатывали шкуры, чинили составные копья и ставили каменные перегородки для рыбы. Ребёнку не требовалось привыкать к этому. Он удивлялся уже тогда, когда попадал туда, где таких вещей не было.

В прежних жизнях мне редко удавалось увидеть целое поколение, которое с детства росло рядом с новыми вещами. Взрослому сначала приходилось показывать, зачем вообще нужна новая вещь, и только потом учить её делать. Ребёнок, выросший рядом с ней, сразу спрашивал о другом: как пользоваться, как чинить и как сделать ещё одну.

28

Отдельной программы для детей я не составлял: они учились во время обычной работы. Хотел есть — узнавай, чем кормить айяйии, как не испортить пищу в горшке и почему свежую рыбу нельзя бросить у стены до следующего дня. Хотел ходить со взрослыми — учись слышать команды во время охоты и не бросаться за добычей, если тебе велели держать другое направление. Хотел своё копьё — сначала выправь древко, сделай наконечник и закрепи его так, чтобы он не остался в первой же туше.

Со временем почти каждый ребёнок учился одному и тому же. Кто-то раньше брался за камень, кто-то часами возился с волокном, а кто-то соглашался учиться глине только после собственной разбитой чаши. Я не требовал, чтобы все одинаково хорошо владели каждым ремеслом. Но взрослый, уходивший от стены, должен был уметь прокормить себя и не ждать рядом человека, который исправит каждую ошибку.

Труднее всего детям давались крупные двусторонне обработанные рубящие орудия. Я выбирал подходящую заготовку, снимал камень с обеих сторон и заранее следил, чтобы после следующих ударов оставалась возможность исправить форму. В начале работы хороший режущий край часто вообще не появлялся. Ученику хотелось остановиться и пользоваться тем, что уже получилось, а мне приходилось показывать, зачем снимать ещё несколько кусков и почему слишком ранний удобный край потом только мешает.

Хабилисы были способны этому научиться. Космач, мальчик из группы, которая однажды оставила у нас несколько молодых на сухой сезон, на одинаковых округлых заготовках копировал меня с такой точностью, что Каай долго ему проигрывал. Он запоминал положение камня, направление удара, порядок перехода с края на край и даже мою привычку несколько раз проверять заготовку ладонью перед следующим сколом.

Потом я дал обоим камни другой формы и ничего не показал. Заготовка Космача оказалась плоской и широкой. Он начал с привычного места, снял слишком большой кусок, нахмурился и попробовал продолжить знакомую последовательность с противоположной стороны. Второй скол тоже получился не таким, как на прежних заготовках. Космач сердился и снова повторял знакомые удары, хотя на этом камне они давали другой результат.

Каай долго вообще не бил. Он переворачивал вытянутую заготовку, трогал края, примерял ударный камень, потом начал с другого места, чем я обычно показывал. Первый скол получился плохо, поэтому он остановился, изменил положение и попробовал иначе. В итоге его орудие было хуже лучших вещей Космача, но он сам приспособился к непривычной заготовке.

По одному такому случаю сравнивать их было бессмысленно. На следующий день Космач вылепил отличную чашу, а Каай испортил две, потому что не захотел ждать, пока они высохнут. Хабилис мог оказаться терпеливее, внимательнее и точнее конкретного эргастера, а эргастер — ленивым, вспыльчивым или просто равнодушным к работе, которая ему не нравилась.

За годы я учил десятки детей, и тогда разница стала заметной. Хабилис чаще пытался повторить уже выученный способ как можно точнее. Эргастер чаще менял его сам, если камень, древесина или сама задача отличались от тех, на которых его учили. Так происходило не со всеми и не каждый раз, но достаточно часто, чтобы я перестал считать это случайностью.

29

За годы совместной жизни я давно перестал мысленно пересчитывать сигналы хабилисов. Гораздо интереснее было смотреть, что человек делает, когда не знает готового знака или привычного способа действия. В смешанной группе такие случаи возникали постоянно: попадался новый материал, незнакомая вещь, чужой человек или работа, которую раньше никто при нём не делал.

После сильного дождя один из очагов погас, а привычные тонкие ветки отсырели. Я расколол более толстую ветвь и показал Космачу сухую сердцевину: внутри осталось сухо, значит, отсюда можно взять трут. Он понял и нашёл ещё несколько таких же веток. Через несколько дней сердцевина другого растения тоже была влажной, зато сухой волокнистый слой сохранился под внешней оболочкой. Космач стоял рядом и ждал, пока я покажу, что делать. Каай увидел первый разрез, сам раскрыл второй стебель, а затем проверил третий, уже другой формы.

Я показал Кааю: внутри одного стебля сухое место нашлось, значит, его стоит искать и в другом. Он ответил своим сочетанием знаков и сразу раскрыл следующее растение. Потом я убрал оба разрезанных стебля и попробовал спросить о том же без них. Каай несколько раз переспросил и в конце показал, что меня не понимает. Когда я дал ему новый стебель, он снова начал искать сухой слой внутри. У эргастеров такие попытки перенести знакомый способ на новый предмет я видел заметно чаще, чем у хабилисов, хотя отдельный хабилис вполне мог учиться лучше отдельного эргастера.

Имена позволяли говорить об отсутствующем человеке намного проще. Однажды Ууква ушёл к реке вместе с Кха, и молодая женщина из гостей произнесла «Ууква», показала направление и задала вопрос. Все сразу поняли, о ком речь, хотя его не было рядом. Ей не пришлось напоминать про хромоту, родственников или последнюю охоту, чтобы указать именно на него.

Откуда взялось имя Ууквы, я узнал много позже. Маленький эргастер увидел лягушку и выкрикнул звук, похожий на «ква». Ууква засмеялся, а Кха добавил старый сигнал удивлённого интереса и повторил имя целиком. Дальше мне объяснили жестами, что в детстве Ууква постоянно лез к воде за лягушками и всем мешал своим любопытством. Когда-то сочетание описывало его привычку. Теперь «Ууква» означало самого человека, и о лягушках при каждом обращении никто не думал.