Мы проверяли друг друга постоянно. Как именно выглядели обычные городские светофоры? Сколько было педалей в машине с механической коробкой? Что находилось в обычной аптечке? Как в действительности работал обычный холодильник? Какие государства тогда вообще существовали вокруг нас? Какие войны мы застали? Что ели на завтрак? Какие фильмы оба видели?

Часть наших воспоминаний действительно хорошо совпадала. Часть расходилась настолько, что мы начинали спорить. Иногда выяснялось, что один просто жил в другом месте и сталкивался с другими привычками. Иногда объяснения не помогали. Миллионы лет между исходной жизнью и нынешней сделали память ненадёжной, особенно там, где событие никогда не было важным.

Самым странным оказалось ощущение времени. Для обычного человека XX век был огромной частью недавней истории. Для нас сто лет уже давно перестали казаться большим сроком. Жизнь взрослого человека могла занять несколько десятилетий. Значит, весь XX век укладывался в две-три обычные жизни, если повезёт с возрастом смерти. Первая четверть XXI века — ещё меньше.

Счастье однажды долго считала на пальцах, потом показала: вся известная нам развитая человеческая история занимает ничтожную часть того, что мы уже прожили.

Я сначала хотел поправить её: десять или двенадцать тысяч лет всё-таки большой срок. Потом сам сравнил его с миллионами лет, которые остались за спиной, и спорить не стал. — А до нас ещё почти два миллиона лет, — показала она. — Значит, времени что-нибудь придумать хватает. — Ты это говоришь уже очень давно. — И пока мы действительно что-нибудь придумывали. Счастье согласилась не сразу, но спорить долго не стала.

Другой разговор начался с её записки. Я наконец спросил, кого именно она имела в виду под пятью ненормальными. Первым из названных ею оказался Смерть.

Счастье встречала его дважды. В ранних встречах он ещё не построил ту систему, которую я увидел позднее. Уже тогда главным для него было прекращение собственных перерождений. Он не искал удовольствие в массовых убийствах и не мечтал о разрушении ради самого разрушения. Его раздражало то, что после каждой смерти он снова просыпается в новом теле и вынужден проживать очередную жизнь. Сначала он надеялся решить проблему прямым уничтожением других гоминин: если тел для рождения не останется, возможно, прекратится и сама цепочка.

Я рассказал, чем закончился наш спор. При первой встрече мне удалось показать ему простую вещь: каменным оружием невозможно уничтожить всех людей и близкие виды на планете. Пока он добирается до одной группы, в других рождаются дети. Огромные территории он вообще не успеет проверить. Тогда я объяснил ему XXI век, оружие, способное за короткое время убивать огромное количество людей, и возможность глобальной войны. Счастье несколько секунд смотрела на меня, потом медленно показала: — То есть идею ядерной войны Смерти дал ты? — Я пытался убедить его прекратить резню сейчас. — Получилось у тебя, конечно, очень удачно. — В тот момент это действительно остановило его нынешнее уничтожение групп. — И вместо нескольких десятков он когда-нибудь попробует убить миллиарды. — Если доживём до этого времени, попробуем остановить.

Счастье закрыла лицо ладонью, потом всё-таки рассмеялась. Её раздражало не то, что я сделал тогда, а то, насколько результат соответствовал обычному ходу нашего прогрессорства: решаешь одну проблему и создаёшь следующую, намного крупнее.

Я рассказал о второй встрече со Смертью, когда родился внутри его большой группы. К тому времени он уже не тормозил развитие, а наоборот, ускорял его. Металл, организация, отбор сильных и способных, постоянное расширение группы — всё служило одной далёкой цели. Чем быстрее человечество доберётся до оружия, способного уничтожить почти всех, тем раньше он попробует закончить собственное существование.

Счастье слушала молча, а потом показала, что в одном Смерть последователен: он хотя бы не меняет конечную цель каждую жизнь. Следующим был Сын Голоса.

Здесь она сначала не хотела рассказывать подробно. Я уже встречал его сам и знал, насколько серьёзно он относится к Мудрому Голосу, но о жизни Счастья рядом с ним слышал только от самого Сына Голоса.

Она показала, что он действительно считал её младшей сестрой. Не в переносном смысле и не для удобства управления. Все люди для него были детьми, остальные реинкарнаторы — младшими братьями и сестрой, а сам он обязан был выполнять то, что говорил Мудрый Голос. Большая часть его решений была вполне разумной. Он кормил детей, защищал слабых, учил, собирал большие группы, принимал покорившихся чужаков и мог годами заботиться о людях, которых считал своими. Проблема начиналась там, где Голос требовал чего-то другого.

Счастье всё равно продолжала с ним спорить. Она говорила, что никакого отдельного Мудрого Голоса нет, а он слышит собственные мысли. Сын Голоса пытался объяснять. Даже после объяснений она продолжала спорить. Потом Голос, по его словам, потребовал доказать ей своё существование. Счастье показала костёр, связанные руки и себя внутри. Я уже знал результат, но всё равно переспросил. Счастье молча подтвердила это кивком.

Сын Голоса сжёг её живьём. Не в ярости, не после драки и не потому, что перестал считать своей. Наоборот, до конца говорил, что помогает младшей сестре понять то, чего она пока не понимает. После смерти её тело отдали детям группы.

Я рассказал, как закончилась моя жизнь рядом с ним. Мы прожили вместе много лет. Я помогал учить его людей, спорил редко и действительно стал для него самым удобным из встреченных реинкарнаторов. В последний день он плакал, говорил, что не хочет меня терять, называл лучшим младшим братом, а потом объяснил: Мудрый Голос считает, что в этом теле я уже получил всё необходимое и должен идти дальше. Тяжёлый конец посоха ударил меня по голове раньше, чем я успел решить, смеяться или сопротивляться. Счастье долго смотрела на меня, затем показала: — Всё-таки псих. — Я именно поэтому не стал спорить с твоей запиской. Третьим из её знакомых оказался Вождь.

С ним она прожила долго и вспоминала без ненависти, хотя раздражение сохранилось. Вождь считал её умной, полезной и невыносимо занудной. Причина была простой: Счастье постоянно занималась конкретными людьми. Если ребёнок плохо понимал охоту, она искала другой способ объяснить. Если взрослый хорошо плёл, но не умел учить, заставляла его работать с подростком. Если кто-то обладал необычной памятью или терпением, старалась подобрать дело, где это пригодится.

Вождя подобный подход утомлял. Он смотрел на группу целиком. Его интересовало, кто принимает решения, как распределяются роли, почему одни подчиняются другим, что делать с конфликтами между семьями и как построить порядок, который сохранится после смерти нынешних взрослых. Он мог вытерпеть слабого человека, если тот занимал полезное место в системе, и не собирался тратить месяцы на развитие каждого отдельного ребёнка.

— Он говорил, что я пытаюсь лично переделать всех людей по одному, — показала Счастье. — А людей становится всё больше. — Это вполне похоже на прежнего Вождя. Я видел, как он работал.

Я рассказал о своей встрече с Вождём и о том, насколько быстро тот собирал влияние даже там, где формально не имел власти. Именно это отличало его от Смерти. Смерть держал группу страхом, силой, выгодой и собственной способностью организовывать. Вождь понимал связи между людьми и умел сделать так, чтобы нужные решения начинали поддерживать другие взрослые. Даже в чужой группе он постепенно становился человеком, без которого уже трудно было что-то решить.

Счастье показала, что именно поэтому они с ним постоянно спорили. Она спрашивала: что толку от хорошей структуры, если конкретные люди внутри неё ничего не умеют? Вождь отвечал: что толку от десяти прекрасно обученных людей, если после их смерти всё снова развалится? — Так кто из вас в итоге был прав, если смотреть на результат? — В какой-то части оба. Поэтому он меня и бесил. С этим я согласился. Четвёртого она называла Диким. Эту историю я раньше не слышал.