Ученик механика распахнул плащ, и оказалось, что весь он обмотан пулемётными лентами, как мумия — бинтами.

И как бы подтверждая слова учителя, Вайберт растянул губы в улыбке.

Господь свидетель: эта холодная, начисто лишенная эмоций улыбка — самое страшное, что случалось со мной за долгое, очень долгое время. Не удивлюсь, если она будет преследовать меня в кошмарах до тех пор, пока и моё тело не рассыплется хладным прахом.

Стоя рядом, мы с Алексом оглядывали бесконечные ряды стригоев. Пока что умертвия пребывали в состоянии покоя, но стоило графу отдать приказ — и они бросятся на нас все разом.

— Помни, что я тебе говорил, — тихо, чтобы услышал только я, сказал шеф.

— Это будет весело, — ответил я.

Честно говоря, количество присутствующих на поле умертвий как-то выбило меня из колеи. Никогда, даже в минуту слабости, я не представлял, что СТОЛЬКО стригоев можно собрать в одном месте.

Чёрт меня побери! До сего дня я не предполагал, что такое количество нежити наберётся ВО ВСЁМ МИРЕ!

Поэтому мой ответ, конечно же, был чистой бравадой.

Я никак не мог выработать стратегию: допустим, я сосредоточу внимание на какой-то группе, или лучше сказать, секторе. Но кто помешает остальным навалиться со спины? Или флангов?

— Этого не допустим мы, мой молодой холодный друг, — Тарас материализовался рядом, как по волшебству. — Извини, ты опять транслируешь свои переживания на весь город, — пояснил он и потрепал меня по плечу. — Пылкость и новизна чувств… Я бы многое отдал, чтобы пылать так же ярко, как ты. Но возраст — недостаток, который исправить нельзя.

— Долго ещё вы будете разглагольствовать? — резко спросила Зоя.

Щёки её были бледны, глаза горели потусторонним светом. Впервые девушка показала своё истинное лицо — лицо потустороннего мира, существа, которое никогда не было человеком. А я поймал себя на мысли, что любуюсь её тонким, остро отточенным профилем.

— Мы уже закончили, звезда моя, — мягко улыбнулся шеф. Остальные подтвердили готовность молчаливыми кивками. — Разрешите, я начну? — спросил Алекс, вставая в излюбленную позу: вполоборота к противнику, одна рука за спиной, другая вытянута вдоль тела.

Граф, зло улыбаясь, встал напротив — словно бы они и вправду решили стреляться. Но Алекс, вместо того, чтобы поднять револьвер, вдруг громко и отчётливо произнёс:

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царский дом…

Ещё на первой строфе небо загрохотало. Тучи, обходившие стадион стороной, вдруг стремительно набежали на солнце. Резко потемнело, в воздухе появилось предчувствие грозы.

И не успел Алекс договорить последнюю фразу, как Тарас сорвался с места и в мгновение ока оторвал голову ближайшему умертвию.

— Стригойский футбол! — весело и яростно завопил он, и подбросив голову в воздух, сильным пинком отправил через всё поле.

Я не успел заметить, куда приземлилась мёртвая голова — всё пришло в движение. На меня навалилось сразу несколько умертвий, и отбиваясь, я лишь успел заметить, как Зоя, хищно оскалившись, бросилась на Аллегру.

Так и стоят перед глазами две женские фигуры, единые в своём порыве, похожие друг на друга неистовой красой — вцепившись друг другу в горло…

Мелькнуло лицо Антигоны — еще до начала сражения я положил себе не выпускать из виду девчонок. Но выполнить обещания не смог: уж не знаю, моё ли это было впечатление, или граф действительно старался нейтрализовать меня как можно быстрее, только казалось, что половина стригоев сосредоточила своё внимание на моей персоне.

Алекса я не видел.

Но временами ветер доносил его голос.

Что именно он декламировал, разобрать в таком гвалте было невозможно, но что это были маны — я уверен.

Всякий раз, когда он завершал четверостишье, футбольное поле шло волной — как ковёр, который встряхивает хозяйка, чтобы избавиться от пыли.

И пока шла волна, стригои, в неё попавшие, рассыпались коричневым пеплом.

Мириам двигалась по зелёной траве, словно богиня смерти: руки раскинуты в стороны, и всё, чего касаются кончики её пальцев, превращается в тлен.

Долгое мгновение смотрел я на свою бывшую возлюбленную, но потом битва увлекла меня дальше…

В какой-то миг передо мной возникло оскаленное в первобытной ярости лицо чернокожего друга Тараса — белки глаз и зубы сияют своим собственным, почти электрическим светом. Он работал голыми руками — туловище стригоя легко, словно было сделано из папье-маше, разделилось вдоль, и половинки отправились в долгий полёт…

В другом конце поля орудовали Трое из ларца: вращая моргенштернами в режиме сумасшедшей мельницы, они окружили себя бруствером из поверженных врагов.

Потом я заметил три чёрных силуэта и усмехнулся: граф в сече участвовать не стал. Под прикрытием штурмовиков он взобрался на трибуну и наблюдал за сражением из первого ряда.

Почему-то я удивился. Представить, как этот лощёный господин с сероватыми зубами рвёт глотки противников — было легко.

Псы-оборотни мелькали то тут, то там, их челюсти работали, как механически прессы, а глаза светились потусторонним желтым светом, наводящим ужас даже среди бела дня.

В какой-то момент я выкатился под бок Зигиберту — механик поливал сектор за сектором плотным свинцово-серебряным дождём. В воздухе стоял резкий запах чеснока.

Вайберт бдительно охранял спину наставника с двумя мечами-шаньгоу с серповидными лезвиями. Стригои падали, нашинкованные в капусту.

Силач Иван ворочался в толпе, как окруженный собаками медведь.

Эти картины запоминались, словно стоп-кадры на экране: статичные, прекрасные в своём безумии, страшные.

Страшные своей обречённостью. Поле было громадным, и задние ряды оживлённых графом умертвий ещё даже не вступали в бой.

Я глядел на своих друзей, на стригоев, с которыми познакомился сегодня утром, а теперь сражаюсь плечом к плечу, и понимал: кого-то из них я больше не увижу…

Мелькала золотоволосая голова Тараса, рядом с ним вихрем кружился чёрный плащ Цилинь — девушка виртуозно владела копьём-цзяо. Красные флажки у основания лезвия так и мелькали.

Я, ещё дома, вооружился штык-ножом. Всякая экзотика была не по мне, а стрелять в такой неразберихе мог себе позволить только человек с цифровым глазомером — такой, как Зигиберт.

Так что штык-нож был в самый раз. Он отлично протыкал тела, отрубал головы, и совершенно не тупился, натыкаясь на кости.

Мной овладело боевое безумие. Шум, влажные хлюпающие звуки рассекаемой плоти, вой и визг поверженных врагов, скрежет металла о металл, оскаленные рты, мёртвые глаза, бледные лица с синими венами… А ещё запахи: тухлые внутренности, вывороченный влажный дёрн и кровь. Много крови.

Всё это вертелось вокруг меня в бесконечном водовороте, в голове установился равномерный гул, и штык-нож в моей руке мелькал со скоростью иглы в электрической швейной машинке…

Но спустя какое-то время беспорядочные метания по полю прекратились. Тарас, его подруга и товарищи, а также несколько псов и богомолок собрались рядом с Зигибертом, образовав нечто вроде круга.

Внутри можно было перевести дух, просто постоять пару мгновений, пока другие сдерживают напирающую толпу.

Восставшие мертвецы шли нестихающей волной. На место павших, карабкаясь по их телам, вставали новые — без раздумий, без мыслей. Как муравьи, которых посылает в бой муравьиная матка.

В середину круга выкатился Алекс. Рукав сюртука оторван, щека расцарапана в кровь.

За ним, как три безмолвных валькирии, шли Афина, Амальтея и Антигона. Меч Амальтеи был покрыт несмываемым налётом крови, Афина, как истинная богиня войны, держала наизготовку дымящийся огнемёт, Антигона держала нечто, совершенно мне незнакомое.

— Это что за оружие? — спросил я в краткий миг передышки.

— Клингонский батлет, — не глядя выдохнула девушка, с которой я провёл предыдущую ночь, и исчезла в толпе врагов. Её оружие двигалось с немыслимой скоростью и гудело на низкой ноте.