— В этом нет нужды, они нам известны: Паврин и Мыльнянов, — перебил Ивенский холодно. — Екатерина Рюриковна, вы говорите неправду. Не магические субстанции вам были нужны, а обломки иглы, являющейся филактерией Кощея Бессмертного. Вы трое, именуемые патраторами, являетесь едва ли не главными участниками заговора, повлекшего гибель сотен людей, и вашего собственного дядюшки в том числе. Мы всё знаем, мадмуазель Понурова, нет смысла отпираться.
«Ах, что же он с ней как с преступницей?» — затосковал Тит Ардалионович. Но мадмуазель Понурова продолжала хранить безмятежный вид.
— О чём вы, Роман Григорьевич? Кощей Бессмертный, игла, филактерия какая-то — что за сказки? Право, я вас не понимаю господа! — она вскинула на них свои васильковые глаза, беспомощно пожала покатыми плечиками.
— Вы всё понимаете. И я не советовал бы вам упорствовать, это не в ваших интересах, — в голосе агента Ивенского зазвучали металлические ноты.
Девица Понурова обиженно нахмурилась… И Тит Ардалионович не выдержал. Отстранив собственного начальника, подскочил к любимой, вновь поймал её руку, прижал к своей груди, прямо к гулко колотящемуся сердцу, зашептал жарко, и о службе, и о долге позабыв:
— Милая, милая Екатерина Рюриковна! Вы не должны нас бояться, не должны таиться от нас! Ведь мы здесь вовсе не затем, чтобы привлечь вас как соучастницу заговора! Напротив, мы пришли вам помочь! Вы в опасности, вам надо бежать прочь из столицы! Давайте уедем вместе, я увезу вас далеко-далеко, в Европу… или нет, в Индию! Роман Григорьевич нам поможет!..
«Боже мой, какая Индия? Что мы творим?» — ужаснулся тот.
…— Ах, что же вы, Екатерина Рюриковна! Умоляю, не молчите, ответьте! Я люблю вас, ради вас я пойду на всё! Вы готовы бежать со мною?
— Нет, не готова, — спокойно ответила Катенька Понурова и сжала пальцы в кулак, резко и сильно, даже костяшки побелели. — Я должна оставаться на родине, это очень важно. Сожалею, что так вышло. Я не хотела вас убивать, — она сокрушенно вздохнула. Оба агента, явившиеся за ней, казались такими приятными и привлекательными юношами, их в самом деле было очень жаль. Но что поделаешь? Когда разводишь огород, приходится выпалывать даже самые миленькие цветочки. Счастье любимого Отечества и благополучие соратников стоит жизни двух сыскных…
Агент Удальцев поддался сразу — обмяк, глаза взглянули изумлённо и закатились, дыхание сделалось коротким и частым, ему недолго оставалось мучиться.
Агент Ивенский оказался более стойким: пытался сопротивляться, цеплялся за жизнь. Катеньку Понурову это не встревожило — знала, что и ему не спастись. Ведь она давно подготовилась к подобному повороту событий: дом пропах настоем аронника, под порогом лежала заговорённая куриная косточка — любой вошедший непременно переступит, а ладонь её левой руки постоянно пестрела чернилами, будто у нерадивой школьницы. Только не шпаргалками она была исписана, а колдовскими заклинаниями убийственной силы — на курсах такому не учат. Сам архат приказал выписать из запрещённой чёрной книги сокровенные символы, против которых не устоять доже опытному чародею, не то что сыскным чиновниками, знакомым с магией по гимназическому курсу… Нет, она решительно не находила повода для беспокойства — и напрасно!
…Роман Григорьевич как раз собирался прервать сумбурный монолог Удальцева и заставить его вернуться к реальности. Потому что одно дело — просто помочь преступнице скрыться, и совсем другое — самому бежать вместе с ней, да ещё и в Индию! Это уже форменная глупость, потакать которой агент Ивенский, был категорически не намерен. «Зачем же в Индию? — хотел сказать он язвительно. — Давайте уж сразу к эскимосам на Аляску или в Африку, к маврам!» Хотел — но не сказал.
«Вы готовы бежать со мною?» — пылко спросил Тит Ардалионович у возлюбленной. «Нет, не готова» — ответила та, и Роман Григорьевич ещё успел с облегчением подумать, что Екатерина Рюриковна отличается куда большим здравомыслием, нежели её поклонник. Но тут она сказала что-то очень неожиданное и странное: «Сожалею, что так вышло. Я не хотела вас убивать». И в ответ на её слова Удальцев коротко, как от боли вскрикнул, побелел и закатил глаза. Тело его безжизненно повалилось на бок, стало сползать на пол. Роман Григорьевич рванулся было поддержать, и вдруг обнаружил, что сам не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, и сам куда-то сползает. В глазах поплыло, дышать стало трудно, вдобавок, пришло ясное осознание двух пренеприятнейших вещей. Во-первых, что он умирает — и не просто, а убивают его, и не кто-нибудь посторонний убивает, а милейшая Екатерина Рюриковна. Во-вторых, что умирать ему решительно не хочется, даже ради того, чтобы доставить радость барышне Понуровой.
А воздуха в лёгких становилось всё меньше, и глаза уже почти ничего не видели, и мысли начинали путаться, и душа затосковала, затрепетала в предсмертном ужасе…
«Глупости, — сказал он себе, стараясь, чтобы внутренний голос звучал как можно спокойнее. — Я ведьмак, на таких, как я, управы нет».
«Верно, родной! — ответил другой голос, тоже внутренний, но чужой и вообще женский, незнакомый. — Управы на нас ещё не найдено. И ничего не сделает тебе эта девка, потому что ты зеркало. Все её заклинания от тебя отразятся и к ней воротятся. И чем сильнее будут чары её, тем хуже придётся ей самой. Сгинет окаянная от собственной руки!»
Так и вышло, как было сказано.
Она не умела понять, что происходит — на женских курсах при оккультной семинарии такому не учат. Что-то пошло неправильно, и агент Ивенский никак не хотел умирать. Казалось бы, пора уже — сам белый, губы синие, глаза невидящие, мутные, почти не дышит, а всё живёт! Отчего так? Не побрызгать ли свежим аронничком, не прочесть ли заклинания вдругорядь?
И побрызгала, и прочла, не смотря на внезапно одолевшую слабость (решила, от нервов это, с непривычки — прежде-то не доводилось своими руками людей убивать). Тут и упала, где стояла. Только и успела напоследок встретиться взглядом с сыскным, увидеть своё отражение в его странных, блестящих будто зеркальная гладь, глазах. Да не прямое отражение — перевёрнутое!
— Ведьмак! — выдохнула она, вздрогнула и затихла.
Сколько они так пролежали, сказать трудно. Может, минуту, а может и целый час. Роман Григорьевич очнулся оттого, что кто-то возил мягкой лапой по лицу. Открыл глаза, увидел старого знакомца — понуровского домового.
— Ай, неладно! — сказал домовой с укоризной. — Хозяина нетути, хозяйки нетути, кто меня, сироту горемычную, отныне кормить станет?
— Дом, не иначе, с молотка пойдёт, кто купит, тот и станет кормить, — пробормотал Роман Григорьевич, чтобы отвязаться.
— Тогда ладушки, — степенно кивнул домовой и исчез.
Роман Григорьевич кое-как приподнялся, сел, вздохнул осторожно — лёгкие будто огнём жгло — раскашлялся. Отдышавшись, сдёрнул скатерку со стола, набросил на распростёртое по полу тело. Вообще то, у него не было уверенности, «сгинула окаянная», или всё ещё жива, но проверять не хотелось, решил, пусть прикрытая полежит, с неё не убудет.
Потом кое-как взгромоздил Удальцева на диван (не лето, чтобы на полу валяться, из-под дверей дует), принялся тормошить. Тот приходил в себя долго, кашлял до крови, как чахоточный, бормотал бессвязное, лихорадочно дрожал. А когда, наконец, опомнился — лучше не стало. Заметил тело под скатертью и разрыдался отчаянно и безудержно, уткнувшись лбом в диванный подлокотник.
Только этого не хватало! Роман Григорьевич представления не имел, что теперь делать, как его успокаивать.
— Зачем, зачем так? — всхлипывал, не стыдясь, агент Удальцев. — Ведь я любил её! Я бы спас её! А она! Она хотела нас убить! За что, за что?
«Ну, хоть это понимает!» — обрадовался Ивенский, он-то боялся, что ещё и виноватым останется в глазах своего помощничка. Но увы, начал Тит Ардалионович за здравие, кончил за упокой.
— А теперь её нет со мной! И я не хочу больше жить! Я застрелюсь!
— Ох, вот эти глупости вы оставьте! — не на шутку испугался Роман Григорьевич. — Если все мы начнём стреляться из-за заговорщиц и убийц, что станется с законностью и правопорядком в государстве? — он смутно понимал, что городит сущую ерунду, но более умные доводы в голову пришли не сразу. — И каково придётся вашим родным, если вы застрелитесь? Они тоже умрут от горя! И вообще, может быть, она ещё живая.