Он уже видел сегодня их обоих, и шулера, и его девку, но всегда лишь мельком, в случайных вспышках, когда, как учил Огонь, обращался внутренним взором к отражениям пламенной стихии. В первый раз было сложно: долго не получалось понять, как можно слиться сразу с тысячами горящих по всему городу огней, а когда получилось, голова, казалось, разорвется на части, распираемая заполнившими ее образами. Видимо, он хватил лишку, и вместо тысячи огней пред ним их зажглось миллион, лица и силуэты накладывались друг на друга, дворцы и нищенские халупы срастались стенами, населяясь странными существами, лишь отдаленно похожими на людей, и в беснующемся пламени не разобрать было, кто есть кто. Его стошнило, кровь пошла через нос и уши. Но Тьен справился. Придя в себя, повторил снова и не раз, пока, в конце концов, к полудню, наверное, не научился концентрировать внимание на выбранных образах, оставляя из тысяч сотни, из сотен — десятки, а после сосредотачиваться на одном. Листал отпечатавшиеся в огне картинки, словно страницы книги, быстро, но внимательно просматривая каждую. Так и нашел впервые козыря. Узнал сразу по худому, вытянутому лицу, длинному носу и тонким усикам, по темным, постоянно прищуренным глазам расчетливого хищника. Нашел его и тут же потерял. После видел белобрысую потаскуху, укравшую у него законный выстрел, который мог предотвратить немало бед и — самое главное — сохранил бы жизнь Ланса. Сучка смеялась, разговаривая с кем-то рядом, но огонь не позволял слышать — только смотреть. И Тьен смотрел до тех пор, пока и она не растаяла, скрытая другими изображениями…
Но теперь, когда наступил вечер, они уже не спрячутся от него.
Юноша зажег спичку и сосредоточенно всмотрелся в огонек. Секунда, две. Не только увидеть, но еще и почувствовать. Они где-то рядом, где-то совсем рядом…
— Простите, но у нас не курят, — несмело приблизился официант.
— Я и не курю.
Бросив спичку в чашку с недопитым кофе, Тьен оставил на столе деньги за обед, надел пальто и вышел на улицу.
Совсем рядом. Лишь пять минут ходьбы. Два поворота. Три ступеньки на крыльце.
Жаль, что он не научился перемещаться через пламя, вошел бы сейчас без стука. Можно попробовать, конечно, но риск снова взорваться вместо того, чтобы гореть был велик, а Тьен не хотел, чтобы козыря завалило обломками стен — прежде чем сдохнуть, тот должен узнать, за что.
— О, какая встреча! — громко воскликнули за спиной, когда рука вора уже потянулась к звонку. — Мой юный и, несомненно, талантливый друг-стихоплет!
Тьен обернулся. К нему, тяжело опираясь на трость, поднимался по ступеням Александр Виллер. Поэт был дважды «не»: не в духе и нетрезв.
— Шли бы вы отсюда, — посоветовал юноша спокойно.
— А почему не в рифму? — пьяно оскорбился, невзирая на почти весеннее тепло, укутанный в шубу бородач. — У тебя же такие дивные экспромты выходят… щенок!
— Пшел отсюда! — ощерился Тьен.
— А зубки, смотрю, тебе уже считали и одного недосчитались, — раскатисто рассмеялся Виллер. — Что случилось? Кому-то не понравились твои стишки?
— Иди, куда шел, — угрожающе повторил вор. Не хватало устроить шум под дверью козыря. Хотя… — Какого ты ко мне прицепился, бумагомаратель бездарный? Я уроков стихосложения по четным дням не даю.
— Что?!
— Что слышал, серость.
— Ты как со мной разговариваешь, сосунок?!
Вилер замахнулся тростью, но Тьен увернулся от удара, вырвал у поэта отполированную палку черного дерева и несильно, словно дразнясь, стукнул мужчину набалдашником по скрывающей плешь шапке, а после, опять же набалдашником — по двери.
— Думаю, мировая литература немного потеряет, если сейчас вас убьют, — совершенно искренне заявил он покрасневшему от злости бородачу.
— Литература? — взревел тот, разъяренным медведем бросаясь вперед. — Мировая? Да что ты понимаешь в литературе? Ты, жалкое подобие человека…
Рукоприкладство плохо сочетается с полемикой, и, отвлекшись на речь, Виллер пропустил удар в живот. Впрочем, не слишком сильный: Тьен не ставил целью столкнуть его с крыльца. Наоборот, он хотел подпустить поэта к входу, а сделав это, ловко обошел со спины и пнул ногой под зад.
Неповоротливая туша врезалась в закрытую дверь, но, увы, петли сидели крепко.
— Убью сученка! — завопил поэт.
Хотел обернуться, но помешала громоздкая шуба и колено вора, снова с силой ткнувшее пониже спины. Литератор вторично приветствовал дверь лбом и, чтобы устоять на ногах, схватился за шнурок звонка.
В доме и без этого уже услышали шум на крыльце, и наверняка сейчас прислушивались. А поскольку предмет спора был далек от криминальных дел и ближе к искусству, всполошиться не должны, и либо сейчас кто-нибудь выглянет, чтобы прогнать драчунов с крыльца, либо под шумок удастся все-таки высадить дверь. Но Тьен рассчитывал, что все же выглянут: драка может закончиться поножовщиной и приездом полицейских, которые первым делом обратятся за разъяснениями к жильцам, на чьем пороге развернулось трагическое действо — козырь должен это понимать.
И он понимал. После того, как бородач, не без посторонней помощи, в третий раз врезался в дверь, та осторожно приоткрылась, и в проеме показался недовольный молодой человек лет двадцати пяти, в домашнем халате, взъерошенный и с веником в руке.
— Виллер? — узнал он известного в Ли-Рей сочинителя. — Что это вы устроили на моем крыльце? А ну-ка…
Не дожидаясь окончания гневной тирады, Тьен спихнул поэта со ступеней и втолкнул в дом замахнувшегося веником хозяина. Или не хозяина, сейчас это было неважно. Захлопнул за собой дверь, поймал за шкирку намеревавшегося сбежать в комнаты человека и, прижав его спиной к себе и взяв в крепкий захват шею, приставил пистолет к виску. Все случилось в считанные секунды и не потребовало особых усилий: людям никогда не соперничать в силе и скорости с флеймами, а сейчас Тьен ощущал себя именно флеймом, целиком доверившись бушевавшему в душе огню.
— Где он? — тихо спросил он своего пленника.
Имени не называл, да он и не знал его, но человек понял. Тяжело сглотнул, сколько позволяла сжимавшая горло рука, и указал на завешенную портьерой дверь. Но даже не сделай он этого, шулер сам выдал себя спустя лишь миг. Вероятно, услыхав, что дверь на улицу закрылась, а крики на крыльце стихли, он решил, что все уже кончено.
— Тео, захвати из прихожей газету, — прокричал он из глубины дома, обращаясь, очевидно, к молодому человеку в халате. — Тео?
— Он немного занят, — ответил за заложника Тьен.
Не спеша и не убирая пистолета от его виска, он ввел Тео в просторную комнату, то ли в гостиную, если судить по дивану и креслам, окружившим маленький круглый столик, на котором стояли чашки и блюдо со сладостями, то ли в художественную студию: половину помещения занимали холсты и мольберты, а в воздухе до одури пахло красками и едко — растворителем.
Шулер сидел на диване рядом с подружкой, чаевничал, но, услыхав чужой голос, успел вскочить и достать револьвер. Со щелчком взвел курок.
— Вот и свиделись, жухло, — приветствовал его вор, прячась от меткого выстрела за Тео. Кивнул замершей с открытым ртом красотке. — И тебе привет, кошка.
Что теперь делать, он не знал. Мозг, последние сутки затуманенный горем и яростью, вдруг очнулся, выдав возможное развитие дальнейших событий. Вот шулер стреляет в его «щит» (ему ведь плевать на подельников, одним больше, одним меньше), а следующая пуля входит ему, Тьену, между глаз. Как-то невесело, но план менять уже поздно. Да и не было у него никакого плана, когда шел сюда…
— Ух ты, — выдохнул козырь, даже рука с пистолетом дрогнула. — Уж кого не ожидал увидеть.
Узнал, значит.
— Что ж вы все такие памятливые на мою рожу, — процедил недовольно вор. — Хотя с тобой, мразь, оно и лучше. Долго объяснять не придется.
— А что ты мне объяснять собрался, малыш? — шулер быстро пришел в себя. — Пришел мне мстю великую чинить? Или… — темные глаза подозрительно сощурились, — царьки по мою душу прислали? Хотя, если бы от них, ты не один явился бы. Или ты не один?