Не трогай его…
Не смотри на него…
Не думай о нем…
И наконец Холанн увидел.
Это было слишком ужасно, чтобы объять и понять все сразу, одним взглядом. Глаза Уве выхватывали отдельные обрывки, кусочки мозаики, а вопящий от ужаса разум отказывался признавать увиденное. А самое страшное заключалось в том, что Уве никогда не видел ничего подобного, не представлял, что такое вообще может существовать. Но при этом прекрасно понимал суть и назначение любой, самой причудливой и загадочной вещи, на которую падал его взгляд.
Алое, красное, буро — черное. Пятнами, потеками, смешанное с ржавчиной. Здесь была кровь, очень много крови, для веселья, для устрашения, для жертвы Повелителю Битв. Окалина и застывшие капли расплава — это видело огонь, много огня, буйного и жадного до плоти. Металл всюду, но одновременно и не металл. Точнее металл… не мертвый, как положено быть переработанному куску железа, прошедшему плавку и завод промышленного мира. Угрожающий, страшный металл, видящий слепой поверхностью, покрытой раковинами и глубокими выбоинами. Шрамы, настоящие шрамы там, где некогда крепились гнусные тотемы. Грубые арматурные шесты, зазубренные и заточенные, под оторванные головы, дабы славить Собирателя Черепов.
И знаки, нечестивые знаки. В большинстве своем два — выжженные, выгравированные, нарисованные, выцарапанные. Намертво впечатанные в недобрую, злую сталь. Звезда о многих лучах, вписанная в круг. И подобие паука, растопырившего четыре короткие толстые лапы.
Голова закружилась, все вокруг поплыло. За плечом словно кто‑то злобно рассмеялся, повторяя с ехидной радостью:
"Ты слабый… негодный… бесполезный…"
Уве пришел в себя уже далеко за воротами, и то лишь отчасти. Он стоял на четвереньках, желудок подступил к самому горлу, извергая содержимое подобно испорченному канализационному насосу.
Как добропорядочный гражданин Танбранда Уве избегал постыдного опьянения амасеком, но дважды ему все‑таки довелось напиться по — настоящему. Тогда Холанн думал, что хуже быть никак не может. оказалось — может. Причем многократно.
Кто‑то хрипло закашлялся совсем рядом. Скосив воспаленный глаз, отзывающийся болью при каждом движении, счетовод заметил ноги, а затем и самого комиссара целиком.
— Что это?.. — выдохнул Уве, так и не сумев отплеваться от мерзкого кислого привкуса во рту. Кости ломило, особенно в суставах, как при высокой температуре, кишки словно завязывались в узел сами собой, скользя в животе, как холодные скользкие змеи. Комендант попытался встать, но получилось только наполовину, он не сумел удержаться на ногах и присел на одно колено, опираясь на руки. Снег холодил руки, пальцы сводило мелкими судорогами, начинавшимися от запястий.
— Это техника, — сказал Тамас, отступая еще на шаг. Судя по виду, комиссару тоже было плохо, но то ли выдержки у Хаукона оказалось побольше, то ли привычка к разным неприятностям сказалась. а скорее всего и то, и другое. — Я бы сказал, три "Леман Расса", остальные — "Химеры" и "Саламандры". Со снятым вооружением.
— Не бывает таких машин, — выдохнул Уве, опускаясь на второе колено и чувствуя, что сейчас его вывернет наизнанку. Крепкие жесткие руки крепко ухватили его за плечи, и комиссар потащил коменданта от ворот, делая частые остановки. Наконец, метрах в двадцати от ангара Холанн почувствовал, что мертвящая хватка неизвестной пакости ослабевает. Он даже задергал ногами, пытаясь двигаться самостоятельно, но Тамас протащил его еще метров пять и после отпустил, как мешок с зелёным сойлентом.
— Не бывает… — проговорил через силу Холанн, держась за живот обеими руками.
— Бывает, — сказал Тамас. — Если это техника Хаоса. Оскверненные Ересью, искаженные машины.
Уве привалился спиной к серой, шершавой стене склада, суча ногами перебрался за угол, так, словно укрывался от незримого, злобного взгляда ангара номер восемнадцать.
— Откуда… — только и смог вымолвить он.
— Понятия не имею. Техника наша, затрофееная еретиками. Печати инквизиторские, наверное это была улика в каком‑то большом деле об измене. Ошибка в документах или улика не понадобилась, или запросы все еще путешествуют по бюрократическим дорогам Империума… Но тут интересно другое.
Комиссар почти оправился от потрясения и злого воздействия вскрытого могильника. Он снова казался прежним — сдержанным, уверенным, очень спокойным. Только расширенные зрачки и глубокие складки на лбу свидетельствовали о том, что Тамас отнюдь не спокоен и отнюдь не в порядке.
— Вы обратили внимание на лицо губернатора?
— Нет, — со злостью отозвался Холанн.
— А я обратил. Не знаю, что он хотел найти здесь, но в ангаре этого точно не оказалось…
Комиссар отряхнул с комбинезона ледяные крошки и снежную пудру, с силой выдохнул и пригладил растрепанные волосы.
— "Закройте сами", — со злостью буркнул он, наверное, цитируя прощальное напутствие Теркильсена. — А народ будет падать в обморок от одного прикосновения к воротам. Надо вашего сервитора послать, авось не сломается… А вот и наш добрый лекарь.
Холанн оглянулся в направлении, которое указал комиссар. Там обнаружился не только Александров, но и еще какой‑то странный тип. Тип был одет в какую‑то белую хламиду. Хламида развивалась на слабом ветру, как флажок ветроуказателя, в прорехах мелькало бледно — желтое тело. Странный человек, похоже, вообще не чувствовал холода и очень целеустремленно шагал подпрыгивающей, вихляющей походкой. Как будто каждый сустав обрел способность к перемещению во всех плоскостях одновременно. руки делали окружные хватающие движения, ноги выписывали дикие кренделя, но при этом человек в белом рванье двигался очень быстро, медик не мог его догнать… Или не хотел.
Видимо, злотворное влияние эманаций Хаоса наконец отпустило Холанна. Теперь Уве отчетливо осознал, что Александров не гонится за пациентом — а это был именно пациент в остатках больничной накидки — но следует за ним на безопасном расстоянии и истошно кричит:
— Убей его, Хаук, убей! Убей!!!
Холанн никогда не видел, как в действительности стреляет огнестрельное оружие. Он ожидал, что все будет как на быстропиктах или в развлекательных передачах — эффектная поза стрелка, шум, огонь из стволов… Но оказалось совсем иначе.
Как Хаукон выхватил пистолеты Холанн вообще не заметил — взгляд коменданта ухватил только размытое движение обеих рук. Мгновение, и кобуры опустели, а Тамас замер, сгорбившись, вытянув стволы в напряженных руках, будто прячась за ними. Беглец из больницы тем временем приблизился настолько, что можно было рассмотреть белки его глаз — обретшие странный пепельный оттенок, с мутными, неправильной формы зрачками, похожими на чернильные кляксы.
Звуки выстрелов ударили по ушам, как кнутами защелкали. Они казались негромкими, но буквально били по барабанным перепонкам, так что Холанн взвыл от неожиданной резкой боли. Не было снопов огня, срывающихся с дульных срезов, только дымок и черные мошки, отлетающие от пистолетов в стороны. Мошки падали на снег и злобно шипели, как мелкие сквиги в клетке.
"Гильзы" — понял Уве.
Комиссар стрелял очень быстро и очень точно, не промахнувшись ни разу, но Холанн, конечно, не мог этого оценить. Три пули легли точно в лоб и переносицу жертвы, остальные раскрошили ей правое колено и бедренную кость. Уже по сути убитый пациент рухнул на одно колено, поднял к небу окровавленное лицо и судорожно закашлял. С каждым приступом изо рта вырывалось алое облачко из множества крошечных капель. В кашле умирающего — или мертвого? — было что‑то противоестественное, он через равные промежутки времени с булькающим звуком вдыхал, затем также равномерно кашлял.
Наконец хламидоносец отбулькал и упал, судорожно дернул всеми конечностями сразу и окончательно затих. Тем не менее Тамас выстрелил еще трижды, целясь в затылок и шею. Уве машинально сделал шаг к трупу, но наткнулся на выставленную руку комиссара.