— Да-да, понимаю. — Мне было маятно. — Скажите, Федор Дмитриевич… Я ведь не обязана дожидаться, пока наследники приедут?
Очень мне не хотелось, чтобы на меня косились, проверяли не присвоила ли чего. Да и всегда лучше уехать самой, чем дожидаться, когда тебя попросят.
— Не обязаны-с. А что? Вы уже собираетесь переезжать?
— Сороковины организую, а то как-то не по-людски, — вздохнула я, потому что на самом деле заниматься мне этим не хотелось. — А потом я предпочла бы покинуть этот дом.
— Что ж. Как соберетесь, дайте знать.
— Разумеется, Федор Дмитриевич.
Проводив поверенного, я поднялась к себе, крикнув Дуне, чтобы самовар ставила. В горле першило, и стало совершенно очевидно, что я заболела. Очень не вовремя. Право слово, когда я стала такой изнеженной, как барышни в романах, которые по любому поводу чахли? Надо брать себя в руки. Сейчас опять чаю с малиновым вареньем выпью и оживу. Вчера же помогло.
Но вышло совсем не так.
Прикорнув на постели на пять минут, я провалилась в глубокий сон, из которого никак не могла вырваться, хоть и было мне то жарко, то холодно, и совсем неудобно лежать в платье. Дуня, не дозвавшись меня, обнаружила у меня жар, и, перепугавшись, послала Сеньку за доктором. Его появление я помнила смутно. В память врезался укор господина Берга:
— Что ж вы, Ирина Константиновна, себя не бережете?
Доктор дал мне какую-то мерзкую микстуру, от которой я не смогла уклониться. Назначил обильное питье и не вставать. Дальнейшего я уже не слышала, снова уйдя в забытье.
Следующие дни слились в один, потому как я то просыпалась, то засыпала вновь. Дуня пичкала меня то водой, то чаем, то бульоном. И я даже понять не могла, который час. Улучшение наступило к выходным. Я впервые за несколько дней почувствовала себя бодрой, хоть и слабой. Умылась, накинула шлафрок и прямо как есть простоволосая спустилась вниз. И обнаружила, что меня потерял господин Вавилов. От него скопилось несколько карточек. Спохватился он не тогда, когда я не принесла очередную партию копий для князя, а тогда, когда не пришла за жалованьем.
А вот от Белозерского ничего не было.
Сердце заныло: «А вдруг ему стало хуже?».
Разум занудно пресек: «Князь — уже большой мальчик».
А чуть погодя прорезалось и возмущение. В субботу в дом постучал лакей, тот самый, что в прошлый раз доставил мне журналы, и сообщил, что ему велено документы забрать.
Ах вот как? Стало быть, Белозерский с делом разобрался и не посчитал нужным рассказать мне о результатах?
Негодяй!
Документы понадобились — значит, работать способен. А меня известить, выходит, ни к чему?
На злом энтузиазме я взялась заканчивать вышивку и к понедельнику справилась. Кисет вышел, определенно, уникальным. Эффект мое рукоделие производило неизгладимый. Вышитая мной кобра, свернувшаяся в кольца, в некоторых местах была сильно толще, чем в других, капюшон ее больше напоминал уши слона, зато глаза были большими и выразительными. Наверное.
Князю в самый раз.
И пусть я не видела, чтобы он курил трубку, да и не пахло от него никогда табаком, пусть только попробует не обрадоваться должным образом. Оставалось придумать, как Белозерскому подарок вручить и желательно при этом не пытаться добить раненого. На повторный визит к нему в дом я, пожалуй, не решусь. С тех пор, как я пришла в себя, Дуня развлекала меня слухами, которые поползли по городу, и то, что горничная не упоминала в них меня, вовсе не говорило о том, что я уже не вызвала пересудов.
Про Гаврилова тоже вон молчали долго, но на каждый роток не накинешь платок, и вот теперь по Светлоярску гуляли такие сплетни, что волосы на голове вставали дыбом. И про Петра Генриховича, и про Ларису.
— А госпожа Чернышова собирается к дочери в Тверь, — бубнила Дуня. — Такую змею на груди пригрела! А я всегда говорила, что она людоедка и кровопийца. А правда, что барина арестовали?
Госпожу Чернышову понять было можно. Что ж, если она уедет, то на одного человека на поминальном обеде будет меньше.
— Правда, Дуня, — вздохнула я.
— И как же мы теперь?
И ее волнение было вполне объяснимо. Кто теперь распоряжаться ей будет. Ждала она ждала Петра Генриховича, чтобы была какая-то определенность, а тут опять неизвестность.
— Бог даст, справимся, — обтекаемо ответила я и сбежала от расспросов.
В понедельник я наконец отправилась на почтамт, где меня дожидались всего пара писем, в которых ничего интригующего не было, однако я исправно составила выписки и отправилась в Управу, чтобы оставить их господину Вавилову и заодно получить жалованье, в очередной раз порадовавшись, что выдают его мне каждую неделю. Средства мне сейчас были очень нужны, и хотя я особенно не тратила, накопленного хватит мне на несколько месяцев безбедного жития. Ну если совсем скромно, то и до зимы дотянуть можно.
Антон Антонович встретил меня приветливо, однако чувствовалось, что дел у него и без меня невпроворот. Покончив с финансовыми делами к обоюдному облегчению, он пожаловался почти по-стариковски:
— Ну надо же до чего дожили? Отравления, поножовщины, стрельба, Белозерский — и все это в Светлоярске. Даже Строганов утомился от этой карусели. И затихло все вроде, а разгребать, Ирина Константиновна, придется еще долго, да неизвестно, что там со дна вылезет. Слухи еще эти поганые циркулируют. Давеча встретил госпожу Арсеньеву, так только диву дался, как быстро все распространяется. Это еще правда про Троекурова наружу не вышла.
— Что за слухи? — насторожилась я.
— Да глупость несусветная. Нам-то она, конечно, на руку пока, да только Екатерине Ивановне будет вдвойне несладко, когда ее семью сначала на один лад склоняют, а потом на другой будут. И ведь станут. Шила в мешке не утаишь.
— А сейчас что говорят?
— Что прямо на губернаторском балу Троекуров на заднем дворе обжимался со своей полюбовницей, и что Екатерина Ивановна обо всем узнала. И теперь Красовский отправляет дочь куда-то за границу подальше от всей этой грязи.
Госпожу Троекурову мне было искренне жаль. Если она и в самом деле не представляла, что за человек ее супруг, то для нее все это стало ударом.
— Да уж, — согласилась я. — У людей богатая фантазия. Откуда что берется.
— Повезло вам, Ирина Константиновна, что никто вас не опознал. Скавронский дал слово чести молчать. Красовский обязался не упоминать вас вне разбирательства, но ведь и кто другой мог вас заприметить. Слишком голова у вас лихая, Ирина Константиновна.
— А… князь?
— А Александр Павлович завтра явится на службу, — скривился Вавилов. Чувствовалось, что деятельный Белозерский осточертел ему. Мало того, что при нем и его участии заварилась такая каша, так еще ведь и не последнее лицо из самой столицы. Как теперь Светлоярск будет выглядеть в глазах государя?
— Он же ранен!
— При дамах не повторяют то, что сказал Александр Павлович господину Бергу, когда он тоже отметил этот факт. Разносторонний человек князь. Лексически подкованный.
— Ну вы не дословно. О форме подачи мнения я догадываюсь, — вздохнула я. — А по смыслу?
— По смыслу? — пристав крякнул. — Что он, Белозерский, несмотря на длинный волос, не собирается заплетать косу и садиться у окна. И что корсет господин Берг может засунуть себе в… на чердак. И так далее. Даже мне неловко было.
Князю, определенно, лучше.
Я посчитала это отягчающим обстоятельством. Не могла с точностью сказать, что именно меня злило: то, что Александр Павлович за целую неделю не нашел возможности передать мне хотя бы пару слов, или то облегчение, которое я испытала, узнав, что князю лучше настолько, что он перечит доктору.
И на следующий день я предвкушала, как потребую у Белозерского рассказать, что стало известно по его делу. У меня и повод был. Я как-никак была свидетелем. До сих пор меня не вызывали в полицию, наверняка потому что князь постарался избежать огласки до прояснения всех обстоятельств. Но рано или поздно вызовут, и мне нужно будет свидетельствовать. Я ведь единственная слышала признание лакея в убийстве Коробкова.