К полудню пришло осознание, что вечно прятаться он не сможет. Каждую ночь сбегать сюда тоже. Не участвовать в турнирах и отречься от прежней жизни – тем более. Удручённому печальному валинкарцу предстояло играть одновременно две сложные роли: самого себя – весёлого и беззаботного, не обременённого мыслями и сомнениями, и себя другого – придирчивого к Лайгону, нарывающегося на грубость и невыносимого. Что из этих двух ролей для него было сложнее, он пока не знал. Потому что хотелось просто быть собой. Ведь он жил именно так почти тридцать лет, и был вполне счастлив.

Феронд аккуратно сложил занавеску покомпактнее, чтобы оставить висящей на нижней ветке дерева. Материал оказался весьма тёплым, и мужчина подумал, что ещё как-нибудь заночует на свежем воздухе. Холодный ночной воздух отрезвлял, да и спалось на нём хорошо.

Мужчина попытался вернуться к будничной жизни. Он принял участие в состязаниях. Улыбался, пытался шутить, победил везде, где только можно. При этом не устал. Сознание его ещё не свыклось с тем, что тело в прекрасной физической форме, что он силён и непобедим. Только теперь это не казалось пределом мечтаний. Пусть бы он лучше проигрывал в каждом состязании, но не был обречён помогать друиду. Зато нынче Брава была довольна. Она восторгалась им, и это было единственным, что радовало.

Первые несколько дней разговоров с Лайгоном удавалось избегать. На ночь Феронд больше не уходил, полагая, что не стоит рисковать и вселять в Браву подозрения насчёт него. Он даже самолично заявился к ней. Не то, чтобы ему очень хотелось провести с ней ночь, но это было необходимо, чтобы не обижать девушку. К тому же он знал, что она соблазнит его в любом случае, независимо от его настроения.

Дни тянулись медленно и тоскливо. Лайгон пересекался с братом лишь за ужином и старался сделать вид, будто всё хорошо. Впрочем, маг так бы и считал, если бы не Феронд, вечно прячущий взгляд и не удосуживающийся шутить на тему вечных опозданий своего братца.

Феронд даже подумывал повременить с воплощением идеи Эйдиса, но однажды на состязаниях у него состоялся поединок с Гринором. Это было вполне закономерно – они были одними из самых сильных валинкарцев и рано или поздно должны были помериться силой. И прежде такое случалось, но тогда этот валинкарец был его другом. Как, впрочем, и сейчас, только не мог Феронд смотреть на него, как прежде. Он видел в нём того предателя и мерзавца, жаждущего трон, с которым он затеял роковой поединок.

Это состязание было невыносимым. Мужчина старался не смотреть в глаза противнику, старался заставить себя относиться к нему, как к приятелю, но не мог. Он резко бросился в атаку, выбил меч из его рук, положил на лопатки и нацелил острие своего меча на его шею. И только тогда осмелился заглянуть в глаза. Феронд отшатнулся: противник смотрел на него с неподдельным ужасом. Гринор видел ярость, с которой Феронд боролся с ним. Видел, что он сражается так, словно перед ним злейший враг, и он готов убить его. Это было страшно.

Феронд тяжело дышал, осознавая, каким чудовищем предстал перед этим пока ничего дурного не совершившим валинкарцем. Его глаза перестали гореть яростью и гневом, становясь растерянными и виноватыми. Мужчина поспешно отбросил меч в сторону и протянул Гринору ладонь, глядя на него почти умоляюще.

- Прости, я… - он не нашёл подходящих слов.

Он не хотел? Нет, как раз хотел. Хотел победить хотя бы на этот раз, пусть сейчас его жизнь от этого и не зависела. Он увлёкся? Да, пожалуй, но говорить это Гринору не хотелось, чтобы тот не счёл его ненормальным.

Лежащий на земле валинкарец ухватился за протянутую руку и поднялся. Взгляд его больше не был напуганным, и ужас не плескался в глубине глаз.

- Ты превзошёл себя, - усмехнулся Гринор. – Я ничего и предпринять не успел.

Вокруг все радовались необычайно короткой схватке, и только Феронд не замечал ничего вокруг. Он постарался улыбнуться всем, и ровным счётом никто не заметил, сколь вымученной получилась эта улыбка.

В тот день он твёрдо решил, что надо продолжать общаться с братом, а не избегать его.

***

Как выяснилось, пока Феронд принимал решение поговорить с магом, тот тоже принял аналогичное решение, причём, так как Лайгону не нужно было думать об этом долго, он сам нашёл брата, тем самым застав его врасплох.

Феронд сидел на скамейке на улице и бездумно чистил ржавый меч, который ему теперь уже совершенно не нравился, но занять себя чем-то было нужно.

- Эй, я чем-то обидел тебя? –  спросил Лайгон, подходя к Феронду.

Тот растерялся от столь простого и наивного вопроса, что и не сразу нашёлся, как ответить. Он всегда был миролюбивым и не знал, как следует затевать ссоры, чтобы они оказывались затяжными. Вот Лайгон был мастером этого дела, умел цепляться к словам и придираться к мелочам, только относился к Феронду слишком хорошо, чтобы хоть раз обидеть его. Но шанс упускать было нельзя, и мужчина, мельком глянув на Лайгона, ответил:

- Да, ты обидел меня!

Маг удивлённо приподнял бровь и присел рядом на скамейке. Он всматривался в загороженное распущенными волосами лицо брата, надеясь, что тот сам догадается пояснить, в чём проблема. Но Феронд молчал, пытаясь быстро придумать какую-нибудь мало-мальски правдоподобную причину. Он никогда не был обидчивым, а маг всегда относился к нему доброжелательно, и из-за этого в голову ничего путного не лезло. От этого мужчина сердито хмурил брови, и движения его руки, в которой он держал камень, становились резкими и нервными.

Лайгон понял, что пояснений не дождётся, если не задаст новый вопрос, и потому спросил, пытаясь всё-таки заглянуть Феронду в глаза, поскольку уж больно не верилось в происходящее.

- И чем же я обидел тебя?

Чем же? Чем он мог обидеть? Феронд мучительно напрягал воображение и память. Да ничем он не мог обидеть! Скорее, наоборот, это он обидел брата, когда они смотрели воспоминание Элары. Феронд мужественно повернулся к магу, глядя ему в глаза и собирался уже пойти на попятную, как вдруг его осенило. Брава! Лайгон постоянно считает, что она – причина всего: всех радостей и печалей его младшего брата. Феронд бы, наверно, не смог скрыть радости от того, что нашёл-таки причину, но врать, глядя в серьёзные искренние глаза собеседника было противно.

- Я видел, как ты смотришь на Браву, - выпалил он, сам не зная, почему решил сказать именно так.

Маг уставился на него, не понимая, шутит он или всерьёз. Судя по выражению глаз, всё-таки серьёзно. Лайгон некоторое время обдумывал, что можно ответить. Вообще, как ему показалось, он действительно часто вспоминал эту рыжеволосую девушку при Феронде. Но только было же очевидно, что вспоминает он о ней лишь потому, что не понимает, как его брат может быть с ней, а уж точно не потому, что она могла бы понравиться ему самому. Следующей мыслью мага было то, что брат его, хоть и верный товарищ, а всё же достаточно глуп, чтобы не отличить неприязнь от попытки скрыть влюблённость. Решив, что доказывать, что он ошибается, было бы глупо, он решил защититься нападением, возмутившись:

- Что за ерунда?! Я вообще с ней не здороваюсь!

Это было верно. Маг мог поговорить с Бравой лишь во время ужина. В любое другое время он её игнорировал, особенно, если встречал её одну, без брата. Не умеющий спорить и тем более побеждать в спорах Феронд, продолжая смотреть на мага, решил тоже возмутиться, поскольку, как достойно парировать слова брата, не знал:

- То есть она плоха для тебя? – спросил он с вызовом.

- Да нет, не то, чтобы плоха… - замялся маг. - Просто… - он даже задумался, не зная, как сказать, чтобы и не показать, что он на самом деле думает о рыжеволосой, и убедить брата в том, что она ему безразлична, если не сказать больше – неприятна. - Она тебе нравится, и многие считают, что она красива. В общем-то, так и есть, но мне мало внешней красоты, а больше ничего в Браве нет, и потому мне нет дела до неё…

Мысленно Феронд потирал руки. Впервые он заставил мага оправдываться и подбирать слова. Это было, конечно, подло, и мужчина знал, что совесть потом будет глодать его, но в данный момент всё шло так, как нужно.