Они подвели его к массивному артефакту – нечто среднее между кристаллом и кубком, с десятками вращающихся рун на поверхности. Рядом стояли стопки фолиантов, свитки, банки с реактивами.

– Покажи свой огонь, – попросила Сапфира. – Не много, просто выпусти искру.

Игнис вытянул руку. Пламя вырвалось из ладони – обычное, оранжево‑желтое, как всегда. Но эзотерики не сводили глаз с его пальцев.

– Больше, – попросил Олдрик. – Тот огонь, который ты показывал на Хэллоуине. С черными всполохами.

Игнис напрягся, не любил он это дело. Но они смотрели с таким интересом, что отказать неудобно. Он закрыл глаза, представил то состояние, когда внутри всё закипает, когда пламя становится не просто горячим, а живым, опасным. И выпустил.

Черные всполохи взметнулись вверх, прошили лабораторию и растворились в воздухе, оставив за собой запах озона и гари.

Сапфира присвистнула. Олдрик кивнул, будто только что подтвердил свою догадку.

– Вот, – сказал он. – Видите? Неоднородный. Два огня в одном. Обычный и... черный.

– Вы что‑то об этом знаете? – спросил Игнис, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Олдрик подошел к стеллажу, достал огромный фолиант в кожаном переплёте с потертыми углами и медными застежками. Открыл на середине, перелистнул несколько страниц, покрытых древними рунами и иллюстрациями.

– Вот, – он ткнул пальцем в рисунок. – Черный огонь. Оккультный. Его запретили получать и использовать еще триста лет назад. По преданию, он убивает всё живое. Не только физически, но и магически – повреждает саму основу магии. От него нет защиты. Нет спасения.

Игнис уставился на рисунок. Пламя – черное, с рваными краями, похожее на то, что иногда вырывалось из него.

– И как его получают? – спросил он тихо.

– Легенды говорят, что нужно принести жертву. Человека. И провести ритуал, – Олдрик говорил спокойно, будто обсуждал погоду. – Но это всё сказки, Игнис. Никто не видел живого носителя.

– До тебя, – добавила Сапфира.

Игнис отшатнулся.

– Вы шутите? Это не мой огонь. Я не приносил в жертву никого. Я просто... я родился с ним. Кажется, он появился после...

Он замолчал.

– После чего?

– После того, как в восьмилетнем возрасте случился тот приступ. Это не я, – повторил он. – Это какая‑то ошибка.

Олдрик и Сапфира переглянулись.

– Может быть, – согласился Олдрик. – Но черные всполохи у тебя есть. И они опасны. Не только для нас – для тебя тоже. Если ты не научишься их контролировать...

Он не договорил. Игнис понял.

Они расстались. Олдрик обещал еще поискать информацию о черном огне.

Алый вышел из эзотерического корпуса на ватных ногах. В голове шумело.

Черный огонь. Жертва. Ритуал.

И он носитель.

Вечер опустился на академию сырой, промозглой темнотой. В окна лазарета стучали капли дождя, и где‑то вдалеке громыхал гром. Игнис пришел к Эльзе, едва переставляя ноги. Всё еще бледный, с темными кругами под глазами, он тяжело опустился на стул у ее стола.

Лазарет был пуст. Начиналось ночное дежурство. Игнис рассказал всё про лабораторию, про фолиант, про черный огонь, про жертву. Говорил сбивчиво, почти зло, комкая в руках край рубашки, не глядя ей в глаза.

А Эльза слушала, поджав губы. Ее пальцы замерли на кружке с чаем, не донеся ее до рта. Она ждала, пока он выговорится, пока последние слова повиснут в воздухе. А потом усмехнулась иронично, от такой усмешки Игнис иногда бесился, а иногда благодарно вздыхал.

– Если кто‑то пытался убить тебя в академии, – сказала она спокойным голосом, но в нём чувствовалась сталь, – где гарантия, что он не пытался сделать это и раньше? Как проверить, тот ли это огонь? Пошли спросим и узнаем.

– Куда? – опешил Игнис.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнул страх перед тем, что он мог узнать.

– К твоей семье, конечно. Если кто‑то из них проводил ритуал, должны остаться следы. Артефакты, записи, свидетели. Или хотя бы реакция, когда ты спросишь.

– Спрошу? – Игнис нервно сглотнул, кадык дернулся. – Ты предлагаешь мне прийти домой и спросить: «Кто из вас пытался меня убить черным огнем?».

– Почему нет? – Эльза пожала плечами, отставляя кружку и подаваясь вперед. – Ты же теперь сильный. И у тебя есть я. И я не дам тебя в обиду.

Игнис смотрел на нее и не знал, смеяться или плакать. В ее глазах горел тот самый огонь, которого ему так не хватало, спокойный, уверенный, опасный.

– Ты сумасшедшая, – заключил он.

– Знаю, – ответила Эльза, чуть улыбнувшись уголками губ. – Но это наша единственная зацепка. Решайся.

Алый решился. Потому что не мог больше жить в неведении. Потому что тишина и неизвестность душили его сильнее, чем любой черный огонь.

За окном хлынул ливень. Эльза подошла к подоконнику, задернула шторы, зажгла еще один магический светильник, в комнате стало уютнее, теплее. Эльза рассказала про то, что эдильгийцы, видимо, хотели убить ее, отравив дурманом. И при этом подставить Лориэна, он был с ними в сговоре. Она говорила спокойно, без надрыва, будто пересказывала чужую историю.

Они оба, не сговариваясь, поняли, что надо продумывать свою стратегию игры, а точнее – боя. У Игниса – скорее всего, с Илларией, у Эльзы – с эдильгийцами.

Игнис наивно предложил:

– Давай подождем результатов расследования следователем. Они нам всё расскажут, потом решим.

Эльза засмеялась. В голос. Откинулась на спинку стула, запрокинула голову, и ее смех разлетелся по лазарету, отражаясь от стен.

– Ты, правда, думаешь, что они расскажут тебе всё? – спросила она, отсмеявшись. – Что они не захотят скрыть факт подкупа профессора? Что не будут отрицать и не уничтожат улики?

Она смеялась спокойно, легко, без горечи или печали, просто констатируя факт.

– Игнис, – она подалась вперед, положив руки на стол, и ее взгляд стал серьезным, – каждый заботится только о себе. Именно поэтому так ценится любовь и забота других о тебе. Потому что это нонсенс, почти абсурд и требует чистого, настоящего сердца рядом.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

– Вейлон сто процентов защитит академию от скандала с преподавателем и максимум уволит Ингвара за какую‑нибудь профнепригодность или оплошность. На что спорим?

Игнис на секунду замер. Слова Эльзы были логичными, как пощечина – отрезвляющими, грубыми, но необходимыми. А он почему‑то подумал тогда, в кабинете ректора, из‑за его печального, заговорщического тона, что они на одной стороне, что и Вейлон также хочет разобраться с преступниками, как и он сам. Наивно. По‑детски.

Но Эльза права. Ректор – не союзник. Вейлон – хранитель спокойствия, и его главная задача – не правда, а тишина. Он будет защищать академию от скандала, замнет дело, спишет всё на ошибку, уволит Ингвара за «профессиональную непригодность» и сделает вид, что ничего не случилось. А следовательно, улик становится всё меньше, и шанс разобраться тает с каждым часом. С каждой минутой. С каждым ударом дождя за окном.

Игнис опустил голову, сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. В тишине комнаты только слышалось, как стучат капли по стеклу – мерно, настойчиво, как отсчет времени, которого у него почти не осталось.

– Что будем делать? – спросил он тихо, почти шепотом, боясь услышать собственный голос.

– Для начала перестанем ждать милостей от Вейлона, – ответила Эльза. – И начнем действовать сами.

«Блин! Как я наивен!» – подумал он и схватился за голову, сжимая виски ладонями.

В голове гудело, мысли путались, но одна из них билась настойчивее других: «Надо разрабатывать план и самому искать улики и доказательства. Всё, что осталось от Ингвара, все намеки, все подозрения. А также понять, что… что же у него с огнем. Неужели у него черный огонь? Тот самый, от которого нет защиты? Тот, который убивает всё живое? И который требует жертвы?»

Он ушел ближе к полуночи, когда дождь стих. А Эльза уснула за столом.