Она замолчала, и в тишине стало слышно, как гудит лампа.

– И он смотрел на нее так, будто влюблен. Говорил: «Ты особенная. Ты единственная, кто меня понимает. Если бы я мог, я бы подарил тебе всё в этом мире. Я сделаю тебя счастливой». Ей было восемнадцать. Она влюбилась. По уши. По самую дурную дурь.

Симона подняла глаза на потолок, будто пытаясь остановить слёзы, а затем посмотрела на Эльзу в упор. Взгляд у нее стал тяжёлым, как намокшая ткань.

– И она захотела вылечить его, сделать сильным. Чтобы они были вместе всегда. И она лечила его. Не просто лечила – ночами сидела в библиотеках, проглатывала свитки, заучивала рецепты, которые никто не использовал столетиями. Разрабатывала для него эликсиры, ритуалы укрепления. А когда это перестало работать – пошла дальше. Ставила неэтичные опыты на… – она запнулась, горько сглотнула. – Много лет. И нашла способ сделать его сильнее.

– И что дальше? Он стал сильным?

Симона кивнула.

– Физически. Магически. Семья его признала. Всё шло как по маслу. Только вот чтобы получить поддержку рода, ему следовало жениться на аристократке, чьи деньги и земли могли упрочить его положение и благосостояние семьи. А Линда стала любовницей. Тайной. Унизительной. Она приняла правила игры. Думала, мол, потерплю немного, а потом он всё уладит. Ведь у них любовь.

– Не уладил?

– Не уладил, – Симона усмехнулась. – Он нуждался в ней, пока был слаб. Пока его тело не слушалось, пока дар не работал. Она сделала его сильным. А сильному аристократу любовница‑простолюдинка... Зачем? Только раздражает жену. Создает проблемы. Услуги ее больше не требовались.

Симона помолчала.

– А потом она родила. Мальчика. И три года были почти счастливыми. Он заботился, приходил иногда. Говорил беречь себя и ребенка. Она даже начала верить, что всё налаживается.

В кабинете стало тихо.

– А потом он забрал ребенка. Просто пришел с охраной, взял мальчика на руки и ушел. А ей сказали: «Ты была полезна. А теперь ты не нужна. Проваливай».

Эльза молчала.

– У мальчика оказался ее дар. Лекарский. И граф понял, что это подарок судьбы. Теперь у него есть сын, который будет лечить его всю жизнь. Которого можно вырастить удобным, преданным, послушным. Он дал ему крошечный титул – побочная ветвь рода, не наследник, не угроза его детям от законной жены. Бесплатная целительская сила. Сын будет работать не покладая рук на благо отца и его семьи, искать для него рецепт эликсира долголетия. Сын вырос с мыслью, что отец его спас, признал, дал имя. А мать... мать бросила.

– А она?

– Линда попыталась вернуть сына. Пошла к нему. Думала, что сможет договориться с графом. Ведь между ними когда‑то была любовь. Но оказалось, что он никогда не любил. Она нужна была ему, чтобы стать здоровым. Услуги лекаря дороги, а она, влюбленная, делала всё бесплатно много лет.

Симона сцепила пальцы на столе.

– Ее проводили от графа не разговорами. Били долго. Сорок семь ударов она насчитала, потом сбилась. Помнит только, как хрустели кости и как кто‑то из стражников потешался над ее наивностью и говорил, что сын узнает, что мать его сама бросила. Уехала, бросив на улице умирать, и никогда ее не простит.

– Кошмар.

– Да. Что ему наговорили про мать – даже сложно представить.

Симона замолчала, глядя в окно.

– Ее выкинули на улицу умирать. Без денег, без сил, без надежды. Она валялась в грязи, истекала кровью, и единственное, о чём могла думать, что он сделал это сам. Что он приказал. Что ее любовь, ее жертвы, ее ночи в библиотеках – всё было просто услугой, которую оплатили побоями.

– И она умерла?

– Выжила.

Симона перевела взгляд на Эльзу.

– Нашелся один человек. Протянул руку, помог подняться, сменить имя. Сказал: «Ты можешь понадобиться сыну. Живи и жди. Придет время рассказать ему правду».

– Сколько она ждала?

– Много.

Симона встала, подошла к шкафу, достала маленькую деревянную коробочку. Открыла. Там лежали детские башмачки – крошечные, с золотой вышивкой.

– Она сшила их, когда была беременна. Думала, он будет носить, когда научится ходить. Он никогда их не носил.

– Линда встретила сына?

– Да. Она стала работать в академии, самой передовой по лекарскому искусству и той, где искали эликсир бессмертия. И граф не смог обойти этот соблазн, он отправил сына с лекарским даром учиться в эту академию.

– Он узнал мать?

– Он посмотрел на нее как на чужую, – голос Симоны дрогнул впервые за весь разговор. – Сын заявил: «Я знаю, кто вы. Отец рассказал. Вы бросили меня, когда я был маленьким. Уехали. Вам было не до сына». Она пыталась объяснить. Говорила, что это неправда, что его обманули. А он улыбнулся улыбкой отца и ответил: «Отец говорил, что вы будете так говорить. Но я знаю правду. Он дал мне титул. Он вырастил меня. А вы бросили меня».

Она поставила коробочку на стол и повернулась к Эльзе. Лицо у нее было спокойное, как у мертвеца.

– Я рассказываю тебе это не для жалости. Мне от тебя ничего не нужно. Просто запомни: сын графа Фламма из той же породы. Сейчас ты ему нужна. Он будет благодарить, дарить подарки, смотреть в глаза. А потом, когда получит всё, что хотел, ты станешь ему не нужна. Инструментам не дают титулы, Эльза. Инструментам не дают власть. Их выбрасывают.

– Я не инструмент, – тихо возразила Эльза.

– Все так говорят, – Симона усмехнулась. – Линда тоже так говорила. А теперь посмотри на меня.

Эльза посмотрела. И впервые за всё время увидела не наставницу, не холодную женщину, от которой веяло опасностью, а другую – ту, что осталась под этой коркой льда. Белые волосы, которые когда‑то были черными, мертвые глаза, которые когда‑то смотрели на любимого с надеждой. И башмачки в коробочке – это всё, что осталось от сына, которого отняли и который ее ненавидит.

Она любила. Она верила. Она пошла на всё. И вот итог.

– И что мне делать? – голос Эльзы дрогнул.

– Не знаю, – Симона отвернулась к окну. – Я сама так и не поняла. Может, просто помнить: твоя жизнь – твоя. Дар – твой. Никто не имеет права делать тебя инструментом.

Симона помолчала, и в тишине стало слышно, как где‑то далеко смеются студенты.

– Я часто думала: почему он дал титул сыну, а не мне? Ответ прост: потому что никогда не планировал быть со мной. Я стала для него напоминанием, что когда‑то он был слабым и беспомощным. И это напоминание раздражало его.

Симона повернулась к Эльзе. В глазах блестели слёзы, ей было больно всё это вспоминать.

– Запомни, – еле сдерживая слёзы, сказала она. – Если мужчина клянется в любви, но при этом решает только свои проблемы, даже не запоминай его имя. Это просто болтливый пациент.

Она утерла слёзы, тяжело вздохнула и села обратно за свой стол, вновь стала той холодной женщиной и, даже несмотря на Эльзу, вдруг сказала:

– Любовь – это когда помогает тебе с твоими проблемами, а не приходит только со своими. Иначе ты просто его бесплатный обслуживающий персонал. А теперь иди. Мне нужно работать.

Эльза поднялась, у двери остановилась, обернулась.

– Спасибо.

Симона не ответила – смотрела в темноту за стеклом, и лампа бросала на ее лицо длинные тени.

Эльза вышла в коридор и прислонилась к стене.

Перед глазами стояли крошечные башмачки с золотой вышивкой. И голос Симоны: «Инструментам не дают титулы».

Эльза закрыла глаза. Дыхание никак не выравнивалось.

А потом в памяти всплыло другое – то, что она пыталась забыть с самой арены. Как он стоял в кругу восхищенных лиц. Как улыбался Оливии. Как смотрел на Эсталию тем самым взглядом, которым когда‑то смотрел на нее. Как легко, почти не глядя, бросил ей: «Может, поужинаем как‑нибудь?».

А Эльза тогда стояла в проходе, ждала, что он поднимет глаза, заметит ее. Хотя бы обернется. Они же пришли вместе: она, Тарт и он. Она же подала ему воду, коснулась его груди, вернула его к жизни после отката. А он…

Игнис даже не заметил, как она ушла.