Однажды я специально дождался, пока она займётся корнями возле упавшего дерева, и пошёл к обрыву, который заметил утром. Скала там уходила вниз почти отвесно, а под ней лежали крупные камни. До края оставалось несколько шагов, когда меня дёрнуло назад так резко, что ноги оторвались от земли. Мать прижала меня к боку одной рукой, второй несколько раз ударила по голове, потом унесла метров на сто от обрыва и ещё долго не отпускала. В её поведении не было ничего сложного: детёныш полез туда, где может погибнуть, значит, его надо вытащить и наказать. Объяснить, что именно гибель меня и устраивает, я не мог.
Через несколько дней я попробовал уйти к глубокому участку реки. Мать вытащила меня за шерсть на плече. Ещё позже я остался на открытом месте, когда из зарослей появился крупный кошачий хищник. Тот присел, оценивая расстояние, но до меня не дошёл. Отец заметил его раньше, чем зверь решился на бросок, поднялся на задние ноги, ударил ладонями по земле и пошёл прямо к нему. Хищник отступил, потом развернулся и исчез между деревьями. Отец вернулся, толкнул меня так, что я прокатился по траве, и несколько минут ходил рядом, тяжело дыша и время от времени показывая зубы.
Самой неудачной оказалась попытка спровоцировать чужого взрослого самца. Я видел его у дальних деревьев и вполне разумно рассчитывал, что незнакомый детёныш, который слишком близко подойдёт и начнёт вести себя вызывающе, долго не проживёт. Чужак действительно разозлился почти сразу. Он двинулся ко мне, ударил по стволу и издал низкий звук, от которого остальные дети нашей группы сразу бросились к самкам. Я всё равно остался на месте. Через несколько секунд между нами оказался отец. Ещё через несколько — оба взрослых носились по поляне, ломая кусты и швыряя друг в друга ветви, а мать тащила меня прочь, прижимая к животу так сильно, что стало трудно дышать.
После этого она окончательно решила, что оставлять меня одного нельзя. Я приобрёл свободу только в пределах её взгляда, а все опасные места мать стала замечать раньше меня. Мне пришлось признать очевидное: пока я настолько мал, собственная смерть зависит не только от моего желания.
Это раздражало сильнее, чем сама новая жизнь. Однако со временем появилось ещё одно обстоятельство, которое я сначала не хотел замечать. Мать запоминала мои привычки. Она знала, какие плоды я предпочитаю, и оставляла мне часть, если находила их первой. Ночью подтягивала ближе, когда становилось холодно. После стычки с чужим самцом несколько дней прихрамывала, потому что получила удар, прикрывая меня, и всё равно таскала меня на себе, когда группа шла далеко. Отец тоже перестал быть просто большим телом, которое иногда мешало моим планам. Он приносил ветви с молодыми листьями, отгонял молодых самцов, когда те слишком грубо играли со мной, и однажды полез в воду за мной, хотя сам явно не хотел туда заходить.
Я продолжал считать эту жизнь бесполезной, но уже не мог относиться к двум существам рядом так, будто они были случайной частью местности.
К тому времени я научился достаточно ловко работать пальцами. Они были огромными по сравнению с человеческими, но для простого плетения годились. Из длинных сухих стеблей я сделал широкую шляпу. Первая развалилась ещё до вечера, вторая держалась лучше. Я не собирался защищаться ею от солнца. Мне нужен был знак, который Счастье могла заметить сразу, если когда-нибудь окажется поблизости. Мать увидела шляпу, сняла её с моей головы, понюхала и выбросила. Я снова принёс шляпу обратно. Она снова сняла её с головы.
На третий раз мать разорвала плетение и вернулась к еде. Я сделал новое на следующий день. Молодой самец заинтересовался странной вещью, отобрал её, надел на собственную голову, походил так среди детей, вызвав у них возбуждённые крики, потом растоптал. Через два дня у меня была ещё одна.
Эта борьба продолжалась несколько недель. Постепенно взрослым это просто надоело. Мать ещё иногда поправляла шляпу, если край закрывал мне глаза, но больше не выбрасывала. Остальные тоже привыкли к детёнышу, который зачем-то носит на голове сплетённую сухую траву. Для них это была одна из моих многочисленных странностей. Для меня — возможность однажды быть узнанным человеком, которого я искал слишком долго.
Надежда была почти теоретической. Южные земли были огромны. За прошедшие жизни я несколько раз рождался здесь и хорошо знал многие долины, известняковые хребты, реки и сезонные кормовые места. Где-то под сухими навесами лежали мои старые тайники с металлическими слитками, наконечниками, ножами, топорами и защитой. Иногда я добирался до них в человеческом теле, забирал нужное и пополнял запасы. Сейчас они были бесполезны. Большая часть вещей предназначалась для человеческих рук, а таскать металл ради самой возможности им владеть я не собирался. Гораздо важнее были пирамидки.
После появления нашего общего письменного языка мы со Счастьем оставляли их в местах, где сухой камень мог сохранить знаки надолго. Простая кучка камней ничего не гарантировала. Подобные формы иногда возникали сами, поэтому сверху мы клали подготовленный череп, а рядом выбивали или рисовали последовательность положений рук. Человек со стороны увидел бы непонятные царапины. Мы читали их как жесты.
Однажды наша группа пришла к знакомому скальному навесу. Взрослые направились к деревьям внизу, где созрели плоды, дети разбрелись рядом с самками. Я увидел камни почти сразу. Пирамидка стояла там, где раньше её не было.
На вершине лежал небольшой человеческий череп. Кость была очищена, а возле затылка ещё сохранялся запах дыма. Не старый, впитавшийся в камень, а свежий. Кто-то обрабатывал этот череп совсем недавно. Я приблизился, не обращая внимания на зов матери, и увидел знаки на стене. В начале записи стояло знакомое имя: Счастье.
Дальше шёл короткий рассказ. Она кочевала где-то в этих местах, встречала пятерых таких, как мы, и считала всех ненормальными. Последовательность следующих знаков заставила меня несколько раз проверить, правильно ли я понял. Только я, по её мнению, оставался нормальным. Она любила меня, ждала и скучала. Последний вопрос был простым: где ты, Радость моя?
Я долго сидел перед стеной, пока мать не подошла и не потянула меня за плечо. Впервые за эту жизнь мне совсем не хотелось ни к обрыву, ни в глубокую воду, ни к хищникам. Теперь требовалось прожить достаточно долго, чтобы она успела меня найти.
Ответ пришлось писать быстро. Мать уже раздражалась, а альфа уходил к остальным. Я выбил короткую последовательность: я здесь; огромная обезьяна; маленький; уйти от группы не могу; ищи меня. Ни названия моего вида, ни подходящего отдельного жеста для него у нас всё равно не было. В конце добавил свой личный знак и схематичное изображение шляпы.
Следующие три года превратились в очень медленную погоню, в которой оба преследователя почти не распоряжались собственным маршрутом.
Счастье тоже оказалась слишком молода, чтобы свободно уходить от своей группы. Я понял это по сообщениям. В одном она писала, что двигалась на запад, но старшие повернули к воде. В другом сообщала, что видела мой знак месячной давности и пыталась задержаться, пока её не заставили идти дальше. Иногда она опережала нас. Иногда я находил её след через несколько недель после того, как она прошла тем же местом. Несколько раз расстояние между нами, судя по свежести костров и записей, сокращалось до одного-двух переходов, а потом альфа моей группы выбирал другое кормовое место.
Я начал оставлять знаки при каждой возможности. Под сухими навесами ставил маленькие пирамидки, на камне отмечал направление, иногда указывал знакомые реки или скалы, к которым группа, скорее всего, пойдёт дальше. Шляпа за это время сменилась множество раз. Я рос, старые становились тесными, дождь размягчал плетение, молодые иногда всё ещё пытались её отобрать. Каждый раз я плёл себе новую.
Постепенно поиски изменили и отношение матери к моим странностям. Раньше она следила за мной, потому что я постоянно пытался погибнуть. Теперь я, наоборот, старался не отставать, заранее замечал опасность и иногда первым предупреждал остальных. Мать всё ещё ходила следом, но уже не хватала меня каждый раз, когда я отходил к скалам. Отец несколько раз стоял рядом, пока я царапал камень, и явно не понимал, зачем детёныш портит твёрдую поверхность.
