Дальше зимы становились холоднее, но мы уже умели к ним готовиться: кожаную одежду делали плотнее, люди научились сшивать несколько слоёв, закрывать ноги, делать простые рукавицы, сохранять больше жира и сухого топлива. После каждой тяжёлой зимы люди запоминали, где одежда промокала, какие укрытия держали ветер и сколько топлива требовалось на ночь; следующей осенью эти ошибки уже старались не повторять.
К тридцати пяти годам моё нынешнее тело ещё позволяло охотиться, но последствия старых травм ощущались после каждого длинного дня. Колени болели на холоде, утром требовалось время, чтобы разогнуть спину, зубы стирались. Молодые мужчины не ждали, пока я первым подниму копьё, и всё чаще решали обычные дела без меня.
Меня это устраивало, потому что за двадцать лет люди научились решать большую часть обычных задач без моих подсказок, и именно этого я добивался. Каменные орудия и большую часть снаряжения теперь делали и переделывали без меня, огонь добывали сами, одежду шили, пищевые запасы готовили заранее. Ум-Кар и несколько женщин лучше меня разбирались в местных вариантах языка, Иик-Плучик организовывала сбор пищи у воды. Даже копьёмёталки собирали люди, которые никогда не видели моих первых образцов.
По дороге навыки менялись вместе с людьми. Те, кто оставался у соседей, передавали им свои приёмы; новые спутники приносили другие способы обработки камня, кожи и пищи. Одни из них исчезали через несколько поколений, другие сохранялись далеко от тех, кто показывал их впервые. Если после всего этого останутся только камни, по ним уже нельзя будет понять, сколько людей и переходов стояло между похожими способами обработки.
На двадцать четвёртом году я начал узнавать общую географию. Сначала знакомыми показались направления хребтов, потом широкая речная долина и несколько особенностей склонов. В одной из прежних жизней я уже приходил сюда с юга. Тогда мы жили у другой реки и позже ушли восточнее. Теперь я подходил к тому же большому району с совсем другой группой.
Эту землю я уже видел в прежних жизнях. Для остальных память начиналась в Африке или вообще в дороге, и им было безразлично, как я называл про себя континенты. Они замечали леса, открытые участки, множество животных и всё более редкие человеческие следы.
Весной двадцать пятого года мы вошли в широкую долину у невысоких лесистых склонов. Здесь росли орехи, по открытым участкам ходили лошади и олени, возле воды попадались следы носорогов. Мы нашли несколько старых человеческих костей и один очень грубый каменный отщеп, но свежих следов не было, и за неделю никто не появился. Амш-Йау отправил людей вниз по реке. Пак-Хуу ушла к галечнику и вернулась с несколькими подходящими камнями. Иик-Плучик обследовала мелкие заводи, нашла моллюсков и растения, которые уже знала по предыдущим годам, а охотники принесли молодого оленя. На десятый день группа всё ещё оставалась одна.
Разговор о дальнейшем пути возник вечером. Раньше такие разговоры почти всегда начинались с вопроса, где искать следующую воду. Теперь несколько взрослых по очереди показывали на местность вокруг и спрашивали меня, зачем идти дальше. Здесь было достаточно пищи, сухих мест, древесины и камня. Зима обещала быть неприятной, но не хуже тех, которые мы уже пережили, а других людей рядом почти не было. Причины продолжать путь я больше не видел. Двадцать пять лет назад нам требовалась земля, на которой можно жить без постоянной войны с хозяевами. Теперь такая земля находилась вокруг нас. Моё желание идти ещё западнее не давало группе ничего необходимого.
После нескольких обсуждений группа решила остаться, хотя первые месяцы люди всё равно сохраняли привычки дороги. Сумки держали собранными, запасные ремни лежали рядом, укрытия строили так, чтобы их можно было быстро разобрать. Потом появились вещи, которые никто не собирался переносить: тяжёлые камни у костров, глубокие ямы для хранения, более плотные стены от ветра. Молодые начали спорить о лучших местах для постоянных укрытий.
Иик-Плучик особенно быстро заняла участок возле воды. Её сын уже считался взрослым и всё чаще уходил с охотниками, но возле воды Иик-Плучик по-прежнему следила за младшими детьми группы. Иногда она отгоняла кого-нибудь от глубокого берега теми же движениями, которыми Фн-Мму когда-то вытаскивала из воды её саму. Если я напоминал об этом, Иик-Плучик показывала мне неприличный жест и продолжала следить за детьми.
Мне было около сорока, и в этой жизни это ощущалось старостью сильнее, чем когда-то в человеческом теле XXI века. Я ещё ходил сам, мог работать и иногда выходил на короткую охоту, но молодые двигались быстрее, видели лучше и восстанавливались за одну ночь после перехода, который мне напоминал о себе несколько дней.
Однажды я ушёл к реке один не для проверки территории и не для поиска пищи, а просто сел на сухом участке берега, нашёл несколько плоских камней и начал бросать их по поверхности. Первый камень вошёл в воду сразу, второй подпрыгнул один раз, а третий прошёл несколько касаний, прежде чем утонуть.
Блинчики я не делал уже очень давно: в некоторых телах кисть и плечо плохо подходили для такого броска, в других не попадалась спокойная вода, а чаще на подобное просто не оставалось желания. Теперь времени оказалось достаточно, и после нескольких бросков я посмотрел на стоянку выше по берегу. Там жили люди, которых я привёл сюда из Африки. Точнее, только часть из них происходила от той первой группы. Многие присоединились по дороге, другие родились уже после перехода через первые большие реки. Но двадцать пять лет назад именно я предложил не искать очередной клочок земли у озера, а идти далеко на север, и люди согласились идти со мной.
Следующий камень остался в руке, когда мне пришла неприятная мысль: возможно, я лишил этих людей части будущего, которое у них могло бы быть.
Не в ближайшем году и даже не через тысячу лет. Я помнил старую историю собственного вида. До неандертальцев оставалось очень долго, впереди будут многократные похолодания, ледники, изменения животных и растений. Потом из Африки выйдут люди, к которым когда-то принадлежал я сам, и население Европы изменится снова.
В той истории, которую я помнил, европейские линии древних людей не превращались прямо в будущих сапиенсов. Они менялись, разделялись, смешивались с другими и со временем исчезали как отдельные группы. Если бы люди, которых я вывел от озера, остались в Африке, могла ли какая-нибудь очень далёкая ветвь их потомков когда-нибудь войти в популяции, из которых возникнут сапиенсы? Я этого не знал, но теперь своими решениями отвёл их далеко на север.
Мысль выглядела убедительно только первые несколько секунд. Потом я вспомнил затопленную землю у озера, пять групп, вставших против нас, копьё в боку Хррфа и месяцы, когда мы не могли найти участок и каждый хороший ручей уже принадлежал кому-то другому.
Я не мог даже определить, какое именно будущее якобы у них отнял. Иик-Плучик могла погибнуть в воде в день пожара. Её мать могла получить копьё при первой попытке занять чужую землю. Топ-Гррии мог не пережить укус крокодила. Половина нынешних детей вообще не появилась бы, если бы их родители не встретились во время дороги. Никакой линии, которую я якобы отвёл от будущих сапиенсов, до моего решения ещё не существовало в готовом виде.
Кроме того, прежняя история давно перестала быть надёжным прогнозом. Я уже много раз менял ход событий; то же делали Счастье, Смерть, Сын Бога и другие люди с памятью, оставляя после себя огонь, оружие, правила, детей и группы. Некоторые технологии исчезали, другие распространялись намного раньше известного мне археологического времени. Даже если я точно помнил, что случилось в прежнем мире, нынешний не обязан был повторить тот же путь.
Но оставался другой вопрос: если через достаточно большой срок потомки любой небольшой группы могут исчезнуть или смешаться с другими так, что прежнего сообщества больше не будет, что тогда вообще значит дать людям будущее? Я спасал их от голода, копий и хищников, хотя не мог обещать существование их потомков через сотни тысяч лет. От этого нынешняя жизнь не становилась короче, но я всё равно не мог понять, как сравнивать несколько спасённых десятилетий с будущим, которого никто из нас не увидит.
