Фн-Мму старела заметнее остальных: её волосы посветлели, руки стали медленнее, зато характер почти не изменился. Она всё ещё вмешивалась первой, если кто-то угрожал её дочери или внукам, хотя теперь Иик-Плучик успевала остановить мать раньше, чем та лезла в драку. Иногда они ругались из-за детей. Фн-Мму считала, что внуку позволяют слишком далеко отходить от стоянки. Иик-Плучик отвечала, что её саму в детстве невозможно было удержать даже за волосы. Мать показывала на шрам у дочери после старого падения в воду и считала спор законченным.
Пак-Хуу к тому времени заметно постарела. Один большой палец плохо сгибался после старой травмы, но она давно приспособилась и обрабатывала камень точнее, чем в молодости. Возле неё почти всегда сидели двое-трое молодых, однако я уже редко следил за их занятиями.
Иногда Пак-Хуу показывала двустороннюю обработку мастерам встреченных групп, если они сами хотели учиться. Результат получался разным: один через несколько дней уже уверенно повторял последовательность ударов, другой продолжал портить заготовки и вскоре бросал попытки, третий запоминал лишь отдельный приём и применял его по-своему. Я давно перестал ожидать, что разные люди после одного и того же показа станут работать одинаково.
На восемнадцатом году мы потеряли Фн-Мму. Никакой большой катастрофы не произошло: Фн-Мму несколько дней жаловалась на боль внутри живота, потом началась рвота и сильная слабость. Я мог давать ей воду, следить, чтобы она не лежала на холодной земле, пробовал известные мне растения, но причины болезни не знал. Через неделю сестра уже почти не вставала.
Иик-Плучик сидела рядом большую часть времени. Когда Фн-Мму пыталась оттолкнуть её и показать, что дочь должна идти заниматься ребёнком, Иик-Плучик просто возвращалась после каждого дела. В последний вечер мать попросила воды, выпила несколько глотков и долго держала дочь за запястье; к утру её рука уже остыла.
Иик-Плучик не позволила никому сразу трогать тело. Она сидела рядом до тех пор, пока Амш-Йау не подошёл и не показал на солнце, запах и следы хищников вокруг стоянки; только после этого дочь отошла. Во время разделки сама не ела, но и не мешала остальным. Позже взяла небольшой кусок мяса матери, завернула в лист и долго держала возле огня, пока всё-таки не съела.
Череп Фн-Мму я для знака не использовал. Она была женщиной и формой головы отличалась от меня достаточно, чтобы Счастье могла сделать неверный вывод. Через несколько месяцев умер другой родственник по материнской линии, мужчина примерно моего сложения. Мы находились возле сухого ущелья с заметной каменной стеной, и место подходило для очередной пирамидки.
Я снова уложил камни, очистил череп и вырезал знакомый текст. Знаки по-прежнему передавали одно сообщение: «Радость; уходим от дождей на северо-запад; люблю; ищу; скучаю по тебе, Счастье моё».
За годы я вырезал эту последовательность уже не первый раз, но никогда её не сокращал. Счастье могла найти один знак из четырёх, и любой должен был сообщить всё необходимое. Направление оставалось тем же: я всё ещё уходил на северо-запад и всё ещё хотел, чтобы она знала это.
Через два года после смерти Фн-Мму умер Топ-Гррии. Повреждённая нога давно не была его главной проблемой. Он научился идти медленно и мог проходить почти столько же, сколько остальные, если группа не спешила. Позже у него начался кашель: сначала он продолжал охотиться, потом стал оставаться у костров, а после особенно холодной недели уже не смог подняться утром.
Я помнил его быстрым подростком, которого все звали Гепардом, помнил кровь в воде после крокодила и годы, когда старое имя перестало подходить. Умер он Хромым Барсуком среди людей, для которых имя Хаарр уже ничего не значило; его сыновья знали только второе имя.
Череп Топ-Гррии подходил мне лучше многих родственников: мы происходили от сестёр одной матери и внешне были похожи. Я оставил его на четвёртой пирамидке у устойчивого каменного навеса и не изменил в тексте ни одного знака.
К этому времени человеческие встречи стали редкими настолько, что однажды мы прошли почти месяц, не увидев ни дыма, ни свежего каменного скола. Пищи при этом хватало: крупные животные держались возле рек и открытых участков, в лесах было достаточно орехов и корней. Иногда нам приходилось уходить из хорошей долины из-за хищников или зимнего холода, но никто не приходил объяснять, что ручей принадлежит его семье.
Амш-Йау поначалу воспринимал пустые места как ловушку. Он каждый раз искал старые следы людей дальше обычного, проверял возвышенности и отправлял разведчиков вдоль воды. С годами он перестал искать угрозу в каждой пустой долине, а на двадцатом году пути Амш-Йау сам предложил остаться надолго. Место действительно было хорошим, но я помнил, что дальше к западу существуют ещё более удобные долины и более мягкие зимы. Мы прожили там почти год и снова пошли.
За все прожитые жизни я не помнил другого перехода такого рода. Раньше люди смещались постепенно: одна группа уходила на несколько десятков или сотню километров, её дети продвигались дальше, а через много поколений получалось расселение на огромное расстояние. Теперь один и тот же замысел сохранялся уже два десятилетия, и я всё ещё шёл рядом с частью тех, кто покинул озеро вместе со мной; такого целенаправленного перехода за одну жизнь я действительно раньше не совершал.
Некоторые люди решили не идти дальше, но ссоры из-за этого не произошло: за годы отдельные семьи уже много раз оставались на промежуточных землях. Несколько молодых пар, две женщины с детьми и старый охотник остались у большой реки. Мы дали им огонь, часть запасных орудий и ушли. Через день никто не предлагал возвращаться за ними. Они сделали собственный выбор, как когда-то делали женщины, переходившие между группами.
Численность всё равно не падала сильно. К нам периодически присоединялись новые люди. Одних привлекало мясо, других большая группа, третьих родственники, уже шедшие с нами. Молодой мужчина мог прийти один, через несколько лет обзавестись женщиной и детьми, а потом остаться на подходящем участке. В результате состав менялся постоянно, но количество взрослых обычно оставалось достаточным для охоты и защиты.
На двадцать первом году мы встретили больших наземных обезьян. Я узнал их не сразу, потому что в прошлой жизни в этих краях видел похожих животных реже и немного южнее. Они были тяжелее большинства похожих обезьян, которых я встречал в прежних жизнях, уверенно передвигались по земле и держались группой. Людей не боялись настолько, чтобы убегать при первом появлении.
Первый конфликт с ними устроил Ум-Кар, когда мы оставили несколько сумок возле деревьев, пока разделывали тушу. Молодая обезьяна подкралась с другой стороны, схватила одну и побежала. Ум-Кар заметил пропажу, закричал и погнался за ней. Животное тащило сумку за ремень, несколько раз оглядывалось и явно не собиралось отдавать добычу.
Погоня закончилась возле группы обезьян, где молодая особь бросила сумку и прижалась к крупной самке. Та сразу вышла вперёд, поднялась выше на ногах, показала зубы и сделала несколько тяжёлых шагов навстречу. Ещё два взрослых животного приблизились с боков. Ум-Кар остановился, но продолжал показывать на сумку и ругаться так, будто обезьяна могла понять претензию.
Я подошёл достаточно близко, чтобы рассмотреть ситуацию: сумка лежала между ним и самкой, а внутри были сушёные корни, ремни и несколько камней. Убивать взрослую обезьяну ради этого означало рисковать руками и лицом, а за первой могли вмешаться остальные, поэтому я показал Ум-Кару отступить. Он ещё некоторое время стоял на месте, и самка тоже не отходила. Когда молодая обезьяна снова потянулась к сумке, взрослая рванула её за шерсть и оттащила к себе, после чего Ум-Кар наконец отступил. Когда расстояние увеличилось, животные перестали показывать зубы и через некоторое время ушли в кусты вместе с нашей едой.
Следующие несколько дней Ум-Кар жаловался каждому, кто соглашался слушать. Иик-Плучик особенно сочувствовала пропавшим сушёным плодам, потому что сама положила их в сумку. Через год при рассказе об обезьянах оба уже преувеличивали количество украденной пищи настолько, что молодые слушатели представляли почти весь наш запас.
