23

Дальше всё шло неровно. Один пойманный детёныш несколько месяцев ел возле людей, но при каждом случае уходил к диким и однажды не вернулся. Другой рос злым, бросался на детей без предупреждения и особенно невзлюбил Маленькую Кошку. После второго нападения хозяин сам разбил ему голову камнем. Вечером убитую обезьяну разделали и съели.

Ещё один оказался настолько пугливым, что любой крик обращал его в бегство. К человеку не подходил даже за едой. Несколько месяцев его таскали на привязи, потом всем надоело. Его тоже убили и съели.

Я этому не мешал: держать возле детей животное, которое не привыкает к людям и в любой момент кусает, никто не собирался. Поэтому рядом оставались те, кто спокойно жил среди людей, учился, возвращался на зов и не нападал без причины. Таких кормили, брали на охоту, и именно они чаще доживали до размножения.

Через несколько лет обезьян набралось около десятка. Уюии и Оёии знали больше остальных, и молодые учились не только у людей, но и у них: слышали зов, видели, как старшие возвращаются, и шли следом. Потом появились первые детёныши, родившиеся прямо на стоянках. Человеческие руки и лица окружали их с первого дня, поэтому они пугались нас заметно меньше пойманных в лесу. Я уже видел в прежних эпохах, к чему через множество поколений может привести такой отбор, но здесь всё только начиналось.

Сильнее всего перемены были заметны по детям. Младшая дочь Быстрых Рук вообще не помнила времени, когда рядом не было Уюии и Оёии. Долгий Шаг узнал смысл кожаного ошейника раньше, чем научился нормально обжигать собственное копьё. Маленькая Кошка отличала тревогу из-за змеи от сигнала наземного хищника быстрее некоторых стариков.

Самые младшие вообще не помнили стоянок без ошейниковых обезьян. Их крики, команды взрослых и возня перед ночёвкой были для детей столь же привычны, как зимний костёр или разделка добычи.

24

Во второй половине жизни зверей вокруг меньше не стало. По ночам всё так же слышались гиены, медведи приходили к остаткам добычи, крупные кошки проверяли край стоянки. Рогатину я мастерил ещё много раз. Если рядом замечали крупного зверя, она могла неделями стоять возле моего места сна. Опасность уходила — тяжёлая палка снова начинала мешать, и её бросали или разбирали.

Однажды молодой медведь полез к нашей туше. Я вышел с рогатиной, рядом встали четыре копейщика, остальные подняли такой шум, что зверь после нескольких коротких выпадов ушёл. В другую ночь крупная кошка подошла к стоянке, увидела ряд копий и тоже решила не проверять его на себе. Такие встречи случались постоянно и почти всегда заканчивались без потерь. Куда чаще кровь проливалась в собственных ссорах.

Главная семья оставалась самой многочисленной. Старый Бык постарел, но его всё ещё слушали. Вкусное Мясо понемногу вернул себе часть прежнего положения: он хорошо охотился, драться тоже умел, и одна старая насмешка не могла навсегда сделать сильного взрослого мальчиком для битья. Новое имя, впрочем, осталось, и он его ненавидел и всё равно оборачивался.

Глупый Камень тоже постарел. Лучше слышать не стал, зато остальные привыкли подходить так, чтобы он видел лицо. Ловкость никуда не делась. Молодые быстро узнавали разницу между смешным именем и смешным человеком, когда пытались повалить его в борьбе.

Быстрые Руки со временем стала одной из самых влиятельных женщин главной семьи. В одном споре могла поддержать меня, в следующем сама оттесняла моих родичей от лучшего места. Острый Глаз выросла и работала руками почти так же ловко, как мать. Крепкий Палец наконец перестал ломать всё подряд — главным образом потому, что научился сам делать хорошие вещи и теперь знал цену потерянному времени. Младшая дочь больше интересовалась обезьянами, чем моими камнями.

Тихая Лань после старого вывиха иногда берегла левое плечо. Долгий Шаг вырос высоким и выносливым, Маленькая Кошка перестала таскать еду у взрослых только тогда, когда стала получать нормальную долю сама. Её семейка благодаря удачным охотам и нашим связям чуть реже оказывалась последней у туши, но сильной всё равно не стала.

Старые ссоры никуда не делись. Люди помнили обиды, проверяли, кто уступит, тянули лучшие куски к своим и в первую очередь вступались за близких. При тревожном крике они давно умели без спора вставать рядом против кошки, а через час после опасности могли снова сцепиться из-за куска мяса.

25

Вторая смерть в такой драке была уже совсем другой. На случайность её списать не мог никто. Двое мужчин из разных малых семей ненавидели друг друга много лет. С чего всё началось, к тому времени уже забыли даже они сами: мясо, самка, ребёнок, старая драка — причин накопилось достаточно. Обычно один сдавался, второй ещё немного покричит и отойдёт. В тот день победитель не остановился. Он сбил противника ударом по колену, сел сверху и начал бить камнем. Лежащий прикрыл голову, потом раскрыл ладони и подал тихое «у-мм» — хватит, сдаюсь. Нападающий снова опустил камень, и мы с Широким Лбом рванули к ним, но последний удар успел прийтись в висок.

Человек под нами ещё дёрнулся, когда мы оттащили убийцу. Вокруг сразу стало тише: все видели раскрытые ладони погибшего и понимали, что он сдался ещё до последнего удара. Родственники убийцы не отдали его чужим и не прогнали, но рядом с ним довольно быстро стало пустее. Женщины старались не оставлять возле него детей. В следующей ссоре родичи уже не торопились вставать плечом к плечу: каждый понимал, что этот человек способен продолжить тогда, когда остальные остановятся, и из-за него семья может получить войну сразу со всеми. Он остался сильным мужчиной и продолжал жить с нами. Только теперь в споре рядом с ним стояло меньше людей, а противники собирались быстрее. Этого хватило, чтобы в следующих драках он гораздо реже заходил дальше остальных.

Тело погибшего съели, а череп я обработал и поставил на новую пирамидку. К тому времени таких знаков по нашим маршрутам накопилось уже много. Если Счастье когда-нибудь пройдёт здесь, одинаково сложенные камни и обожжённые черепа хотя бы дадут ей понять: их оставлял не случайный прохожий.

26

К золоту я возвращался всякий раз, когда мы снова подходили к подходящим руслам. Старшие дети выросли, зато младшие быстро переняли игру. Теперь Острый Глаз сама показывала малышам, где раздвигать тяжёлый песок и почему блестящий пирит не стоит мозговой кости. Иногда я вообще не ходил к воде: вечером мне приносили несколько крупинок и требовали плату.

В этих горах я особенно часто оставлял знаки ещё по одной причине. Много жизней назад здесь попалась пирамидка Счастья. Череп почти рассыпался, скала выветрилась, но несколько наших линий ещё читались. Письменность мы сделали из жестов: царапины фиксировали положения пальцев, и по последовательности можно было восстановить движение. Тогда я сумел разобрать только четыре обрывка: «ещё два», «север», «люблю», «жду». Два кого или чего — так и осталось непонятно. Остальные линии исчезли настолько, что прочитать их уже было невозможно.

В той жизни я спрятал поблизости три запаса золота, специально разнеся их по разным местам. Один может размыть, другой кто-нибудь найдёт, третий останется. Сам факт я помнил, а вот все три места — уже нет. Слишком много тел, рек, склонов и тайников накопилось между ними и мной.

Новые запасы я старался оставлять возле заметных скал, гротов и пирамидок. Иногда добавлял короткий знак, иногда просто закрывал золото камнями и надеялся, что в следующей подходящей жизни вспомню хотя бы место.

27

Однажды почти полная сумка привела меня под хороший скальный навес. Вода туда почти не попадала, за стеной уходила сухая щель, сверху лежала тяжёлая плита. Я начал разбирать камни и через несколько минут увидел жёлтый блеск. Сначала решил, что кто-то добрался до одного из нынешних тайников. Вытащил самородок, потом второй, третий — и узнал, как уложены камни под ними. Я сразу узнал собственный способ укладки, только сделал этот тайник не в нынешней жизни. Сел перед золотом и попытался вспомнить когда. Не вспомнил ни тело, в котором сюда пришёл, ни родичей, ни сам день. Золото моё, привычка моя, место я явно выбрал сам — а воспоминания нет.