Третье место я искал в другой стороне. Река разветвлялась, и знакомый путь уходил к более открытой земле. Мы шли по верхним террасам и притокам; крутые ущелья обходили по склонам, а для переправ искали открытые мелкие места. В отряде были люди из обоих поселений. Бум-Хруф отправил с нами родственников; сам остался у гор, где незадолго до этого пропало несколько свиней.
Шш-Топ пошла ещё раз. Тик-Кок теперь тоже была взрослой и потребовала взять её, потому что растения всё равно придётся проверять на месте. Её мужчина шёл рядом с охотниками и несколько раз предлагал забрать ношу. Она отдавала только на трудных подъёмах. Когда он пытался унести сумку дальше, догоняла и забирала: нужное могло понадобиться прямо сейчас.
На второй неделе нам пришлось долго обходить разлившийся рукав. Вода с виду была неглубокой, но дно размякло, а на другом берегу мы увидели старого крокодила. Он лежал почти неподвижно. Только когда люди остановились, медленно повернул голову и сполз ниже, оставив над водой глаза. Тик-Кок уже сняла обувь для перехода. Я вернул её на берег, а дальше пришлось искать место всей группой.
Ночевали на высоком песчаном участке. Один из молодых охотников хотел разложить мясо ближе к воде, где прохладнее. Шш-Топ молча перенесла его выше и заставила парня пройти вниз с факелом. На мокром песке уже тянулся след тяжёлого хвоста. Утром он принёс её корзину без просьбы и больше не выбирал место для еды первым.
Равнина оказалась суше нашей земли, но вода не исчезала из основного русла. На высоком краю росли деревья, ниже лежала полоса почвы, которую можно было поливать. Мы несколько дней проверяли её с разных сторон, искали следы самых больших разливов и копали небольшие ямы. Там, где вода могла пройти самотёком, Тик-Кок уже намечала будущие посадки. Направление ей было понятно по моим жестам, но выбирать уклон она оставляла мне.
У местной группы я впервые попробовал бобы, которые решил унести. Женщина варила их долго, меняя воду. Сухие стручки трещали у неё в руках, раскрывались и рассыпали мелкие семена по подстилке. Шш-Топ попросила показать растение. Нас отвели к краю редкого кустарника, где стебли цеплялись за соседей и часть стручков уже опустела.
Мы собирали до вечера. Тик-Кок заметила куст, на котором зрелые стручки оставались закрытыми, и позвала меня. С него семян удалось взять больше не потому, что их там выросло особенно много, а потому, что они ещё не успели рассыпаться. Я завернул их отдельно. Возле костра дочь развязала свёрток, посмотрела и отдала обратно, не пытаясь смешать с едой.
Эти бобы позже получили имя тикам. В первый сезон часть семян съели мелкие звери. Тик-Кок огородила второй участок, положила возле него колючие ветви и позвала детей отгонять птиц. Дети чаще спорили друг с другом, чем смотрели на растения. К концу дня над ними уже стояла Крш-Клок со своей работой и следила, чтобы они не забывали, зачем пришли. Через несколько сборов закрытые стручки стали выбирать без отдельного напоминания.
Место третьего поселения приняли не сразу. Людям из первого не нравилась сухая открытая земля. Люди у гор хотели дальше от крутых склонов и считали это главным достоинством. Спорили знакомые мне семьи: вчера ещё помогали друг другу тащить корзины, а теперь каждая хвалила то, к чему привыкла дома.
Я не стал снова спрашивать всех сразу. Сначала показал пригодную воду, землю, лес и место для бани тем, кто уже хотел жить отдельно. Затем привёл нужных мастеров. В новое поселение пошли люди из обоих старых. Кого-то привлекала свободная земля, кто-то уходил вслед за родственниками, Тик-Кок собиралась растить здесь своих детей и работать с новыми растениями. Им тоже пришлось помогать первые годы, но теперь груз собирали с двух сторон.
Каналы копали по моим отметкам. Я ходил вдоль будущей линии с простыми приспособлениями, проверял падение воды, менял направление там, где иначе пришлось бы снимать слишком много земли. Мужчины сердились, когда готовый участок надо было углубить, женщины приносили воду в чашах, чтобы проверить следующий отрезок. Одна проба остановилась у невысокого подъёма. Пока я показывал, сколько ещё снять, Тик-Кок сама взяла мотыгу и начала там, где воды недоставало.
Когда поток прошёл дальше, люди побежали вдоль него. Дети кричали и бросали щепки, взрослые смотрели, не размывает ли край. Тик-Кок сидела на корточках возле сухой земли, понемногу темневшей под водой. Она потрогала её, растёрла между пальцами и позвала женщину, с которой ещё утром спорила о посадках. Они почти сразу начали выяснять, где оставить проход.
Первые растения на новой полосе взошли неравномерно. В одном месте мы залили слишком много, в другом вода не держалась. Края подправили, некоторые ответвления закрыли и пустили ниже. Через сезон земля уже не походила на участок, по которому мы пришли. Тик-Кок сама распределяла людей на сбор, но после сильного дождя звала меня посмотреть русло. Если я указывал, что надо убрать нанос, она делала. Придумывать новое направление не пыталась.
Баню строили из привезённых первых брёвен и местного леса. Пак-Крум больше в дальний путь не пошёл, зато его ученики прекрасно помнили, за какие ошибки он бил по рукам. Один из них трижды проверил опору, прежде чем позволил уложить поперечину. Бум-Хруф приехал с отрядом посмотреть и предложил сделать её толще. Молодой мастер ответил почти словами моего дяди. Я засмеялся раньше, чем понял, почему Бум-Хруф сердито смотрит на меня.
Во время этой поездки я познакомился с женщиной, которая осталась возле моего нового костра. Шш-Крум — Волосы-Бобр — постоянно прятала густые волосы под шнур, потому что они лезли в лицо при работе с ветвями. Её передние зубы были крупными и ровными, а руками она подгоняла плетение так туго, что приходилось просить не затягивать мои сумки до невозможности открыть. Она принесла еду, спросила, где я буду спать, и заняла место прежде, чем я успел закончить ответ.
Тик-Кок увидела её утром и долго не смотрела на меня. Потом потребовала, чтобы я сам рассказал матери, когда вернусь, и заставила меня пообещать. Дочь пожала плечами, явно не рассчитывая на большую пользу от обещания, и ушла к детям. К вечеру всё-таки принесла Шш-Крум свою корзину для починки. Они сидели рядом и разговаривали обо мне, не понижая голосов.
В родное поселение я вернулся, когда Маа-Плип уже не могла выходить на поле. До этого она много раз жаловалась на колени, но продолжала работать сидя. Теперь уставала даже от чистки рыбы и сердилась на собственные руки. Я принёс ей хороший маленький нож. Она попробовала им срезать кожу, похвалила кромку и велела не отдавать его детям.
Следующие дни я оставался возле неё. Подавал воду, грел пищу, помогал вылезти наружу, когда внутри становилось душно. Мать несколько раз пыталась послать меня к печам: взрослому мужчине незачем сидеть над старухой. Я показывал на работающих мастеров. Она слушала песню с их площадки, прислонялась к моей руке и переставала спорить.
Однажды Ток-Иик принёс ей старый камень, который мы с ним когда-то пытались расколоть. Маа-Плип не узнала сразу. Друг показал, как мы тогда прятали куски за спинами, и она засмеялась, а потом начала кашлять. Я убрал камень подальше. После кашля она попросила вернуть, потрогала зелёную поверхность и отдала Ток-Иику. Теперь ругать за него было некого.
В последнее утро мать заставила меня доесть оставленную ей рыбу. Сама уже почти не глотала. Я хотел убрать чашу, но она удержала моё запястье и снова показала на еду. Иик-Плип сидела напротив, не вмешиваясь. Я ел медленно, пока мать смотрела. Потом её рука ослабла, и я не сразу убрал свою из-под неё.
Тело мы понесли к свиньям с Пак-Крумом и двумя её взрослыми внуками. Дядя шёл тяжелее обычного и у самой ямы попросил меня остановиться. Поправил край шкуры на материнском плече, хотя через несколько мгновений это уже не имело значения. Я ждал, пока он закончит, и не подсказывал.
После возвращения я долго не мог заняться работой. В её углу лежала недочищенная рыба. Иик-Плип взяла нож и приготовилась закончить, но я попросил отдать мне. Почистил, вынес отходы, вымыл место. К вечеру всё выглядело обычно. Только никто не сказал, что я опять слишком долго возился.
