Ток-Иик забрал тесло, проверил кромку и сразу начал ругаться на того, кто его точил. Я сел рядом и дал ему выговориться. Потом он показал мне слитки, полученные без моего участия, и попросил объяснить странную примесь в новой руде. Мы разговаривали до тех пор, пока Иик-Плип не пришла звать меня домой второй раз.

Первые два года с каждым отрядом приходилось отправлять поросят, посадочный запас, новые инструменты или мастера с помощниками. Однажды принесли хорошую кожу, потому что возле гор испортили сразу два меха. В другой раз я сам увёл оттуда молодого человека к Ток-Иику: тот уверенно делал свою часть, но при каждом сбое останавливал всех остальных.

При следующем возвращении я застал этого молодого возле новой печи. Он уже успел переделать сопло, пока я разгружал сумку. Бум-Хруф пришёл за наконечником, получил отказ до окончания работы и пошёл к бане, не поднимая крика. У её двери висел Глаз Внука, сделанный Ток-Ииком и отполированный двумя учениками. Я даже не сразу заметил, что мне больше никто не показывает, что надо срочно чинить.

Ещё через сезон на внешней площадке сидели Обычные. Топ-Шш привёл их сам. Перед ним лежали отобранные зелёные камни, а на коленях — свежий бронзовый нож. На вопрос, пойдёт ли он дальше к первому поселению, он показал на нож и спросил, что ему там теперь делать.

Шш-Топ стояла в нескольких шагах с ребёнком на бедре. Она услышала ответ, посмотрела на меня и улыбнулась. Я снял сумку и оставил у её ног: впервые после долгого пути мне не нужно было сразу бежать к чужой незаконченной работе.

Молодой мэмму ушёл от нас в тот день, когда Бум-Црр впервые решил, что ему уже можно доверить взрослую работу. К тому времени возле родного поселения держали небольшое стадо. Кроме первых двух привели ещё нескольких молодых. Они привыкали к людям медленно: одна самка перестала биться о привязь, другая вздрагивала даже от пустой корзины, а самец бросался на любого, кто слишком быстро подходил к голове.

Сын повёл одного из самых спокойных на свежую траву. Спутанные ноги не позволяли животному далеко шагать, и Бум-Црр решил, что сам его удержит. Выдернул старый кол раньше, чем привязал к новому. Животное повернулось, испугалось тачки на тропе и потащило его за собой. Сын отпустил верёвку только после того, как пропахал коленями землю.

За беглецом ходили до вечера. Нашли у кустов, где верёвка зацепилась за корень. Он стоял, широко расставив ноги, тяжело дышал и дёргал головой при каждом шаге людей. Я подошёл сбоку, дал ему сначала привыкнуть к голосу, потом вместе с двумя мужчинами закрепил ещё одну верёвку. Бум-Црр держался сзади, прихрамывая: земля присохла к разбитым коленям, а нижняя губа распухла от удара.

Обратно он нёс новый кол. Я не ругал его по дороге: достаточно было того, как он берёг одну ногу. Возле пастбища показал весь порядок заново. Сначала вбить следующий кол, потом закрепить новую привязь и проверить, держит ли. Только после этого освобождать старую. Когда сын молча закончил, Иик-Плип отвела его к воде, промыла колени и заодно сообщила, что он ещё получит, когда перестанет хромать.

Через несколько сезонов я увидел, как он сам отбирает верёвку у младшего мальчика. Тот успел ослабить старый узел. Бум-Црр восстановил привязь, заставил вбить новый кол и стоял рядом, пока не закончили. На моё появление даже не обернулся. Вечером я напомнил ему собственную прогулку. Он показал старый шрам на колене и ответил, что поэтому и не даст младшему сделать так же.

Первые телята родились уже возле людей. Одна самка не подпускала никого: фыркала, низко держала рога и заслоняла детёныша боком. Другая позволила мне убрать запутавшийся шнур у передней ноги. Когда обе пришли к корму, более спокойная осталась рядом, пока дети стояли в нескольких шагах. Её дочь я велел сохранить.

Для людей, давно разводивших свиней, это было понятно. Спорили не о том, надо ли выбирать родителей, а о том, кого выбрать. Бум-Црр хотел оставить самого крупного самца. Тот уже сломал одну привязь и едва не ударил женщину. Иик-Плип привела сына к расколотому колу и спросила, будет ли он держать этого зверя сам каждый день. Для следующего размножения выбрали более спокойного, ненамного меньшего.

Тик-Кек к этому времени охотно оставался возле мэмму, пока остальные уходили на работу. Тот самый мальчик, из-за которого я когда-то дрался с Кк-Траком, вырос худым, жилистым мужчиной и перестал подражать птицам только тогда, когда заметил, что животные пугаются резкого голоса. Он подходил медленно, сначала давал понюхать руку, потом трогал привязь. Однажды самая пугливая самка позволила ему снять натёршую обвязку, не рванувшись. Бум-Хруф наблюдал с тропы и несколько раз звал брата помочь с тяжестью. Тик-Кек отмахивался, пока самка не успокоилась, а потом подошёл к старшему, взял груз и спросил, что тот так орёт возле животных. Я ждал обычного подзатыльника. Бум-Хруф только показал, где держать бревно.

Свиньи оставались легче и привычнее. Мэмму требовали травы, привязей, новых кольев и людей рядом. Зато они ели то, что раньше почти не использовали, и понемногу появлялись животные, которых не приходилось каждый раз ловить. За одну жизнь сделать из них скот, спокойный как здешние свиноматки, я не рассчитывал. Достаточно было получить стадо, которое размножается и позволяет себя обслуживать.

Принесённые из первой разведки клубни прижились не все. Часть сгнила после первых сильных дождей. Шш-Топ вытащила мягкие остатки, бросила в сторону и потребовала показать место суше. Я предложил два соседних участка. На одном растения поднялись лучше, на другом дали больше зелени, чем еды. К следующей посадке она уже сама выбирала склон, не дожидаясь меня.

Здесь их стали называть умтоками. Крупные тяжёлые клубни сначала походили на грязные камни, пока не срезали кожицу. Дочь любила выкапывать их вместе с женщинами, но ещё больше любила разбирать по размеру. Тонкими длинными пальцами быстро отделяла повреждённые, потом выбирала посадочные и только после этого лезла к тому, что можно было приготовить. Её назвали Тик-Кок — Палец-Орех. Первую половину имени сопровождали показом её рук, вторую — знаком привычного земляного ореха, с которым она начала работать ещё маленькой.

Однажды Тик-Кок не дала мне выбросить длинный кривой клубень. На вид он был хуже остальных, но возле того растения она нашла ещё несколько таких же. Показала все разом, заставила меня подержать их в руках и предложила посадить отдельно. В следующий сбор вернулась именно туда. Её участок дал много еды, хотя клубни всё ещё выглядели плохо. Шш-Топ признала выбор удачным и велела оставить часть снова. Я только помог выкопать, не перерубив самое крупное.

К этому времени в каждом поселении знали и старые орехи, и умтоки. Между ними выбирали по земле. На влажных участках оставляли привычную траву, на подходящем склоне пробовали новую. Никто не собирался забывать хорошую пищу ради моей находки. При одной неудаче Шш-Топ могла неделю ругать растение, а потом всё равно возвращалась к сохранённым клубням: удачные урожаи помнила тоже.

В двадцать семь лет я впервые держал на руках собственного внука. Иик-Плип отдала мне его с таким выражением, будто ждала, что я немедленно уроню. Бум-Црр стоял рядом и пытался выглядеть человеком, который совершенно не волнуется. Ребёнок зашевелился, сын сразу потянул руки, а Иик-Плип оттолкнула его локтем.

— Держать умеет. Тебя не уронил.

Сын посмотрел на меня, я посмотрел на него, и оба вспомнили далеко не только удачные падения его детства. Он впервые за весь день засмеялся. Позже, когда Иик-Плип легла спать, Бум-Црр ещё долго сидел у входа и проверял, не стянул ли младенец с себя шкуру. Я помнил, как делал то же самое возле его матери.

Ток-Иик пришёл посмотреть малыша после работы. Принёс маленькую гладкую костяную пластинку, которую можно было держать без пореза. Бум-Црр спросил, зачем она такому маленькому. Друг показал на рот ребёнка: когда полезут зубы, будет что грызть. Потом уселся рядом со мной и потребовал показать последнюю исправленную карту: возле гор уже снова начинали спорить, куда уйти части взрослых.