Свою голову я проверил настолько тщательно, насколько позволяли условия. Зрачки реагировали одинаково, сознание я, похоже, не терял, хотя несколько секунд после удара вспоминались плохо. При резком движении усиливалось головокружение, во рту стоял густой вкус крови, разбитая губа быстро распухала. Правого нижнего центрального резца не было; лунка кровила, но языком и пальцем я не нашёл внутри явного обломка, остальные зубы держались на месте. Сам резец позже нашёлся в пыли. Я зачем-то подобрал его и сунул в сумку. Разбираться, зачем мне понадобился собственный выбитый зуб, хотелось уже после того, как перестанет тошнить.

Ровный лежал там же, где упал. Двое детей сидели возле его ног, пока одна из женщин не увела их. Младший несколько раз тянул мёртвого за пальцы и ждал, что тот ответит. Тело ещё было тёплым, и люди не сразу полезли к нему с каменными ножами. Но мяса после боя было много, и вскоре Ровного положили рядом с убитыми эргастерами.

Чуть дальше остались лежать эргастеры. Трое уже умерли, а Тихий, который до драки пытался удерживать своих, ещё дышал: левая нога была повреждена ниже колена, в боку торчал обломок деревянного копья. Он пытался отползти и повторял запрет тем, кто приближался. Я увидел его состояние слишком поздно. Щербатый ударил первым, другой хабилис сразу присоединился, и пока я, шатаясь, добирался до них, старый эргастер успел закрыть голову руками, получить копьё в грудь и тяжёлый камень. Через несколько секунд он перестал двигаться.

Последним живым эргастером поблизости остался тот самый подросток, которого я напугал у горшка. Он лежал примерно в двадцати шагах от места первой схватки, левая голень была вывернута неестественно, копьё валялось в стороне. Судя по следам, во время боя он пытался отползти, но повреждённую ногу либо придавили, либо ударили ещё раз. В руке подросток держал небольшой камень и, увидев Щербатого, швырнул его лёжа. Камень не долетел, а Щербатый даже не замедлил шаг.

Мне пришлось встать между ними. От резкого движения берег снова качнулся, но я удержался и поднял копьё поперёк дороги. Щербатый раздражённо показал на подростка, потом на мёртвых: чужак жив — значит опасен; убьём — будет мясо. Я показал на три тела эргастеров и на Ровного: мяса и так хватит. Потом указал на подростка, на себя и ясно дал понять: этого не трогать, он под моей защитой.

Щербатый возразил сразу: чужой будет есть нашу пищу, потом может снова стать опасным и вообще не относится к нашей группе. За ним остановились ещё двое мужчин. Один явно не хотел новой драки, второй смотрел, уступлю ли я. Я повторил запрет и уже не объяснял причин. После боя моё мнение значило больше, чем утром: несколько минут назад пятеро людей слушались меня и благодаря этому удержались вместе.

Крепкий подошёл сбоку и молча встал рядом. Моих причин он не разделял и никакой жалости к чужаку не демонстрировал, но в текущем споре поддержал меня. Щербатый оценил двоих противников, выругался привычной связкой звуков и жестов и согласился отступить с условием, что при новой угрозе подростка убьют. Я подтвердил, что опасность остановлю сам. После этого он ушёл к телам, а спасённый эргастер дождался, пока я опущу копьё, и бросил в меня второй камень. На этот раз расстояние было меньше, поэтому камень попал в грудь.

9

Разделка началась ещё до того, как я смог нормально заняться ранеными. Никакого победного пиршества не было: люди устали, многие кровили, дети держались ближе к взрослым, двое раненых громко стонали. Однако рядом лежало много мяса, и оставлять его хищникам никто не собирался. Сначала вскрыли взрослого эргастера, затем женщину, позже подтянули тело Тихого. Ровного положили рядом, и через некоторое время тот же каменный отщеп, которым снимали мясо с чужого бедра, пошёл по его ноге.

Тогда я ещё не знал имени Ууквы и просто следил за ним внимательнее остальных. При каждом движении режущего камня по телам его взрослых подросток дёргался, несколько раз закрывал лицо. Потом увидел, что Ровного режут теми же камнями, и надолго замер. Объяснять ничего не пришлось. Он сам увидел, что мои сородичи едят своего погибшего так же, как его людей.

В первых жизнях я бы от такого отвернулся. Запах человеческого мяса когда-то вызывал у меня тошноту сильнее крови. Но за миллионы лет я видел это слишком много раз. Люди могли любить родственника при жизни, плакать после его смерти и всё равно съесть тело. Моё старое человеческое отвращение никуда не исчезло, но я давно перестал пытаться навязать его каждой древней группе. Ровного мне было жаль. Выбрасывать его мясо только потому, что в моей первой жизни так было нельзя, я не собирался.

Сначала я занялся своими. Они уже много раз видели, как я лечу раны, поэтому сами показывали повреждения и терпели то, что им не нравилось. Порез Крепкого оказался поверхностным; я промыл его, удалил грязь, приложил размятые листья растения, которое в этом теле переносил хорошо, и закрепил повязку полосой обработанной шкуры. Тонкая сама протянула повреждённую кисть: один палец был сильно ушиблен, второй, вероятно, треснул, поэтому я ограничил движение простой шиной. Прыгун отделался длинной неглубокой раной на голени. Щербатый долго отказывался подходить, но после того, как из рассечённого уха снова пошла кровь, всё-таки сел рядом и демонстративно отвернулся.

Лечение своих давно никого не удивляло. Люди сами показывали раны, приносили воду, держали детей во время промывания и терпели боль, потому что уже знали: после моих действий обычно становится лучше. Ууква всё это видел. Потом заметил корень, который я давал от боли, узнал его и показал: растение помогает, нога болит.

Я несколько секунд рассматривал его уже иначе. Передо мной был не дикарь, впервые столкнувшийся с медициной. Семья подростка знала местные полезные растения и передала ему хотя бы часть этих знаний. Я отрезал небольшой кусок корня, разжевал сам, затем протянул ему. Он понюхал, узнал запах и начал жевать без дальнейших уговоров, а когда спустя некоторое время я снова приблизился к сломанной ноге, испугался настолько сильно, что закричал ещё до прикосновения.

Первый осмотр только убедил его, что от моих рук будет больно. Ууква ударил меня ладонью по лицу и попал прямо по разбитой губе. Я отшатнулся, сплюнул кровь и посидел несколько секунд, чтобы не ответить ему тем же. Силой ломать его сразу не имело смысла. Я показал, что пока трогать не буду, и вернулся к своим раненым. Пусть смотрит, как Крепкий спокойно даёт промывать порез, Тонкая терпит шину на пальцах, а ребёнок после обработки рассечённого лба получает еду и засыпает возле матери.

К вечеру подросток перестал бросаться камнями. Когда я подошёл в третий раз и показал, что хочу осмотреть ногу, он долго следил за руками, а затем убрал свои. Перелом оказался закрытым: кожа была цела, стопа сохраняла тепло и нормальный цвет, прикосновения ниже повреждения он чувствовал достаточно хорошо, чтобы попытаться пнуть меня здоровой ногой после болезненного надавливания. Основная деформация приходилась на кости голени, и без исправления положения шансы на нормальное сращение были плохими.

Сначала я подготовил две прямые планки, мягкую прокладку из шкуры и травы и длинные полосы для фиксации. Затем показал Крепкому и ещё двум мужчинам, где держать тело. Подростку дал дополнительный кусок обезболивающего корня и постарался объяснить: сейчас будет очень больно, зато без этого нога срастётся хуже. Он понял достаточно, чтобы испугаться ещё сильнее, но спокойно лежать всё равно не собирался.

Крепкий удержал плечи, второй мужчина таз, Тонкая неожиданно села у головы и не позволяла подростку кусать руки. Я осторожно исправил положение голени и не остановился, когда он начал кричать и вырываться: прервать всё на середине означало причинить боль без пользы. Добившись приемлемого положения, сразу наложил заранее приготовленную шину и закрепил её так, чтобы не пережать ткани. После фиксации стопа оставалась тёплой, чувствительность сохранялась, цвет не ухудшился, и только тогда я позволил людям отпустить пациента.