Я давно перестал искать объяснение. Возможно, наши линии уже слишком далеко разошлись. Возможно, мне особенно не повезло с нынешним телом. Проверить было невозможно.

Примерно в тридцать три года я пришёл в группу, где не был несколько сезонов. У воды сидел молодой мужчина, которого я не помнил. Перед ним лежало старое копьё с треснувшим у основания наконечником. Мужчина осторожно снимал обмотку, сохраняя целые куски шнура. Рядом мальчик лет семи наблюдал за работой.

— Почему не сделать новое? — спросил ребёнок.

Мужчина объяснил, что в этом копье уже много удачи. Его сделал мастер из другой группы, отец нынешнего владельца добыл им крупную птицу, потом оружие перешло к сыну. Новый камень будет новым камнем, но копьё останется прежним. Он говорил это ребёнку, которого я никогда не учил.

На соседнем костре женщина разбирала сумку молодого ухажёра и смеялась над бесполезной костью. Дальше мужчина хвастался подарком мастера из группы Тук-Ума, а у воды двое детей спорили, чья шляпа красивее. Никто не ждал моего решения и даже не смотрел, замечаю ли я происходящее. Я сел рядом с На-Плип и больше не искал, что ещё срочно надо исправить.

К этому времени Тик-Клок уже редко сидел без работы. Он чинил сумки и ремни для половины ближайших семей и по-прежнему сердился, если видел узел, который проще было разрезать, чем развязать. Однажды я застал его за новой сумкой для молодой женщины. Она хотела широкие лямки и три отдельных кармана. Тик-Клок отказался от третьего: карман получался настолько маленьким, что туда не помещалось ничего полезного. Женщина возмутилась, потому что у подруги было три. Тик-Клок спокойно распустил уже начатый кусок и сказал, что тогда пусть подруга ей и плетёт. Через час они сошлись на двух карманах и длинной петле для подарков.

Ам-Ти-ти превратился в человека, которого звали на хвастовство даже тогда, когда он сам ничего не собирался показывать. Он помнил, кто где нашёл вещь, кому обещал подарок и кто пытался второй раз рассказать одну и ту же удачную историю как новую. Если человек начинал слишком долго хвалить обычную раковину, Ам-Ти-ти перебивал вопросом, что тот собирается с ней делать. Зато хорошее применение мог расхвалить так, что владелец ещё несколько дней ходил довольный. Я ни разу не назначал его распорядителем хвастовства; однажды просто обнаружил, что все уже ждут, когда он даст следующему говорить.

Кк-Ква остался таким же недоверчивым к чужим словам. Новый наконечник он сначала бил о сухое дерево, потом резал им шкуру, потом давал соседу и смотрел, что тот испортит. Чёрный камень понравился ему сразу, но украшать им шляпу он отказался: если вещь режет лучше обычной, она должна резать. Однажды он обменял три красивых раковины на небольшой кусок, сделал наконечник, сломал его на второй охоте и весь вечер ругался. Утром пошёл менять ещё три раковины. Ни один из троих не стал тем, кем я когда-то собирался его сделать, но рядом с ними мне уже почти не приходилось показывать одно и то же дважды.

Через несколько лет возле одного из тайников появилась новая ток-ток-аа. Я уже медленнее поднимал камни и попросил молодого ученика принести несколько плоских плит, не объясняя зачем. Череп нашёл сам. На записи указал время, направление к ближайшим группам и тайник.

Радость. Живу здесь двадцать лет. Я всё ещё местный Большой. Меня знают далеко. Хорошие маленькие люди. Детей у меня так и нет. Мода работает. Металл так и не сделал. Не нужен. Камней накопил много. Если найдёшь — забирай. Учи их, если меня уже не будет. Они не глупые. Здесь просто можно жить проще. Люблю. Скучаю. Счастье моё.

Я несколько раз перечитал знаки. Потом добавил ещё один ориентир к тайнику и ушёл. Счастье так и не отвечала.

К сорока годам я знал уже столько групп, что перестал считать. Между ними постоянно переходили женщины, молодые мужчины, мастера и отдельные семьи. Никто не называл это одним народом, но почти везде я узнавал знакомые вещи.

В одной группе хвастовство превратилось в настоящее представление. Мужчина выходил к костру, раскладывал перед собой вещи и рассказывал истории так долго, что дети успевали уснуть. Самое почётное применение предмета теперь иногда было неожиданным и действительно полезным. Один человек придумал использовать раковину как маленький сосуд для краски. Другой сделал из кости приспособление для вытаскивания горячих камней. Третий гордо показал палку с отверстием, через которое можно было смотреть на солнце. Для чего — не знал. Его высмеяли.

В другой группе подарки стали настолько важны, что человек, оставивший хорошую вещь себе, начинал оправдываться. Я вмешался только тогда, когда молодой охотник хотел подарить единственное рабочее копьё перед опасным выходом. Объяснил, что мёртвый щедрый мужчина женщинам обычно менее интересен, чем живой.

Шляпы тоже пережили несколько мод. Огромные постепенно исчезли после того, как двое мужчин подряд зацепились ими за ветви, убегая от крупного варана. Никто не погиб, но один потерял половину перьев и неделю терпел насмешки. Через сезон модными стали более низкие шляпы. Потом кто-то придумал длинное перо сзади. Оно почти не мешало. Через год такие перья были повсюду.

Чёрный камень разошёлся дальше, чем я ожидал. В некоторых группах его не хватало на настоящие наконечники, поэтому маленькие кусочки использовали как знаки богатства. Я однажды увидел ребёнка с чёрной пластинкой на шее и спросил, откуда она. Оказалось, дед получил её за сумку, отец унаследовал и подарил сыну. Камень ни разу не использовали по назначению.

Медь и золото такой роли не получили. Их продолжали приносить прежде всего мне. После моего сорокалетия один молодой человек пришёл из дальней группы с тяжёлым зелёным камнем и потребовал, чтобы Большой немедленно его съел. Я повторил старое правило про одиночество. Он расстроился: хотел потом хвастаться, что лично видел кормление.

На-Плип к этому времени почти не ходила далеко. Однажды у костра я рассказал ей, что в другой группе люди уже спорят, какие камни Большой любит после рыбы, а какие после мяса. Она долго смеялась, потом спросила, действительно ли я ем их только в одиночестве.

— Конечно. Поэтому ты ни разу не видела.

Она засмеялась ещё сильнее.

На-Плип заявила, что всегда подозревала обман, но камни всё равно красивые, а мужчинам полезно чем-нибудь заниматься.

Она умерла через два сезона. Просто не проснулась утром. Накануне ела рыбу, ругалась на плохо сплетённую сумку молодой родственницы и заставила меня передвинуть циновку, потому что от костра шёл дым. Утром лежала на боку с рукой под щекой.

Я похоронил её возле воды. Несколько женщин хотели положить рядом подаренные ей вещи. Я разрешил только старую раковину с первой сумки. Остальное На-Плип сама бы раздала живым.

После её смерти я стал чаще уходить в другие группы. Молодые женщины всё ещё иногда предлагали жить вместе, некоторые действительно оставались. Ни одна уже не ждала от меня ребёнка: к этому времени все знали, что у Большого с местными женщинами детей не бывает. Возвращаться после долгого пути к прежнему костру стало тяжелее, и я всё чаще задерживался там, где меня заставала ночь.

Для местных мужчина глубоко за сорок был уже очень старым. Волосы поседели, зубов стало меньше, после длинного перехода болели колени. Молодые шли быстрее и иногда брали мою сумку. Первое время я отказывался. Потом понял, что гордость не делает ноги моложе.

Теперь можно было прийти в группу, где я не появлялся десять лет, и увидеть знакомые вещи у людей, которых я никогда не учил.

В одной группе мне показали копьё, которое называли работой Трк-Иика. Сам Трк-Иик умер несколько лет назад. Древко было новым, наконечник тоже. От его настоящей работы оставалась только знакомая обмотка, которую уже дважды заменяли по старому образцу. Владелец всё равно называл оружие копьём Трк-Иика и перечислил двух прежних хозяев прежде, чем рассказал о собственной добыче.

В другой группе украшенные копья выглядели богато, но на охоту часть мужчин брала обычные заострённые древки. Возле туши они выбивали свежие отщепы и после разделки оставляли их там же. Один молодой мужчина аккуратно снял с парадного копья раковины, чтобы не разбить, а само оружие положил под навес и ушёл проверять ловушки с простой палкой.