К вечеру рыбу разобрали. На стоянке пахло дымом, горячим жиром и мокрыми шкурами. Иик-Кар — Глаз-Ворона, старшая из моих нынешних женщин, сидела возле ребёнка с рассечённой ладонью и вытаскивала из раны тонкий кусок тростника. Большие тёмные глаза и привычка замечать любую потерянную вещь дали ей имя ещё подростком. После тридцати она стала замечать не только вещи. Если у ребёнка начинался жар или мужчина слишком долго берёг одну руку после охоты, Иик-Кар обычно оказывалась рядом раньше меня.

Она промыла ладонь кипячёной водой, проверила, не осталось ли внутри волокон, и только потом перевязала чистой полосой мягкой кожи. Рядом лежали сушёные листья двух растений. Одно уменьшало боль, другое мы использовали на грязных ранах после того, как несколько раз заметили меньше воспалений. Составы менялись от места к месту, но сами правила — промыть, убрать грязь, закрыть чистым, не давать человеку раздирать рану — здесь знали почти все взрослые.

Уже несколько дней я никому ничего нового не показывал. Когда-то это показалось бы мне потерей времени, а теперь нравилось, что люди обходятся без постоянных подсказок: сами знали, как держать нож, где хранить огонь и почему не стоит гадить возле воды. Можно было просто есть рыбу и смотреть, как внук опять пытается сбежать от Пак-Плип.

Утром Пак-Хруф пришёл за мной ещё до еды и сразу показал, что проблема на этот раз сидит в ловчей яме. Обычно он не тратил время на длинные объяснения: если в яме сидела свинья, приносил копьё; если яма была пустой, чинил её сам. Сейчас он несколько раз показал человека, большую яму и совершенно незнакомое лицо, после чего добавил жест, которым обозначали дальнего чужака.

Я взял копьё, и мы поднялись к яме, которая находилась выше по склону, где звери спускались к воде между двумя известняковыми выступами. На дне сидел мужчина. Один кол был сломан под его весом, второй прошёл между телом и стенкой, поэтому серьёзной раны я сначала не увидел. Чужак прижимал к груди плетёную сумку и спокойно смотрел на людей над ямой, не пытаясь кричать или карабкаться по стенке.

Первое, что бросалось в глаза, — уши. Большие, сильно оттопыренные, с толстыми неровными краями. Потом я заметил лицо: средняя часть была сильно вдавлена, глаза сидели необычно широко, а переносица почти терялась между ними. Это не делало его похожим на животное или больного. Просто среди нескольких сотен знакомых лиц такого сочетания я раньше не видел.

На голове была плетёная шляпа из узких полос тростника. На шее висели три ремешка. К каждому крепились маленькие высушенные черепа: две птицы и какой-то грызун. Украшение выглядело слишком неудобным для случайной прихоти, зато сам мужчина обращался с ним осторожно и придерживал рукой, когда вставал.

Пак-Хруф ткнул копьём вниз и потребовал бросить сумку. Чужак ответил сразу, и общий смысл оказался понятен, хотя первые несколько слов пришлось разобрать по жестам. Общий язык был тем же и одновременно уже немного другим. Он растягивал знакомые звуки там, где мы давно их сокращали, пользовался несколькими незнакомыми корнями и дважды не понял слова Пак-Хруфа. Когда тот показал то же самое руками, смысл дошёл сразу.

Я перевёл Пак-Хруфу, что сумку чужак не бросит, потому что там нужные вещи, зато оружие готов отдать. Чужак осторожно положил на дно копьё и нож. Наконечник был тонким, из плотного тёмного камня, который у нас попадался редко. Нож из того же сырья имел хорошо доведённую кромку. Ничего невозможного, но человек явно пришёл не с соседнего берега.

Мы спустили верёвку, и Пак-Хруф хотел сначала поднять вещи, однако чужак обвязал петлю вокруг груди и полез сам, не выпуская сумку. Наверху его сразу окружили мужчины. Он не пытался хвататься за оружие и только попросил воды.

Содержимое сумки подтвердило, что человек пришёл из развитой группы. Огневой набор другого устройства, несколько мотков сухожилий, растительный шнур, костяная игла, две маленькие проколки, высушенные корни и листья. Один корень я узнал: слабое средство от боли. Второе растение мы использовали при поносе. Третьего я не знал. Отдельно лежала мягкая полоска обработанной кожи с аккуратными отверстиями по краю, несколько рыбьих костей и маленькая закрытая коробочка из полого стебля.

Всё найденное одинаково хорошо подходило и обычному человеку из развитой дальней группы, и реинкарнанту. Когда я спросил имя, чужак ответил без колебаний:

— Э-Кар, — произнёс он и коснулся сначала огромного уха, потом показал ворону, которая как раз копалась возле старых костей.

Имя переводилось как Ухо-Ворона и подходило ему: уши невозможно было не заметить, а взгляд уже успел обежать ямы, наши копья, верёвку, одежду Пак-Хруфа и камень у меня на поясе.

По дороге к стоянке я показал старый знак из общего языка реинкарнантов. Название этой вещи я забыл ещё миллионы лет назад, но сама она в памяти осталась: плоский светящийся ящик показывал движущиеся истории, говорил и пел; к стене его соединяли медной верёвкой, по которой приходила сила. Почему-то я ещё совершенно точно помнил, что сам ящик не танцевал.

Э-Кар посмотрел на мои руки и решил, что я спрашиваю о ловушке для рыбы. Я повторил знак иначе; он нахмурился и снова показал, что не понимает. Тогда я изобразил другое старое понятие — силу, бегущую по металлическим нитям и заставляющую вещи работать. Для реинкарнанта этот знак был бы знакомым даже без давно забытого слова. Э-Кар посмотрел на ближайший канат, потом на меня и спросил, не хочу ли я узнать, насколько крепка верёвка.

Передо мной оставался либо обычный человек, либо очень хороший актёр, поэтому я не стал проверять третьим жестом на виду у Пак-Хруфа. За миллионы лет встречались реинкарнанты, которые скрывались намного лучше меня. Если Э-Кар хотел молчать, несколько вопросов ничего не решали.

На стоянке ему дали жареную рыбу и место возле отдельного костра. Иик-Кар осмотрела ссадины на ноге, промыла их и с интересом изучила его растения. Э-Кар попытался объяснить назначение одного листа. Она дослушала, принесла из своего мешка почти такой же и показала, как использует его сама. Он оживился, начал объяснять второе средство. Иик-Кар снова кивнула и достала знакомый корень.

На третьем растении она остановилась. Э-Кар заметно обрадовался, растёр сухой лист между пальцами, показал боль в животе и тошноту. Иик-Кар понюхала, отщипнула крошечный кусок и убрала растение отдельно. Спустя несколько минут она уже расспрашивала, где оно растёт.

Выходило, хотя бы чему-то чужак действительно мог нас научить. За едой выяснилось, почему он оказался один. Его отряд пришёл издалека. Мужчин было несколько, с ними две женщины и подросток. Они ходили между группами, иногда оставались надолго, иногда продолжали путь после одной ночёвки. Несколько дней назад переходили большую реку. Плот развернуло, одна связка лопнула, людей раскидало течением. Э-Кар выбрался на свой берег вместе с ещё одним мужчиной, но тот ночью умер после удара головой о камень. Остальных он больше не видел.

Один он ходил совсем недолго: нашёл старые следы, пошёл к воде и угодил в яму. Услышав это, Пак-Хруф выслушал рассказ и спросил самое важное для себя: зачем вообще люди Э-Кара ходят от чужой группы к чужой группе.

После еды чужак отложил рыбу. До этого он говорил спокойно, иногда путался в наших словах и показывал руками то, чего не мог объяснить. Теперь он выпрямился, поправил ремешки с черепами и заговорил медленнее, явно повторяя давно выученный текст.

— Все люди — дети Мудрого Голоса. Они просто не все об этом знают.

Пак-Хруф перестал жевать, а я посмотрел на маленький птичий череп у Э-Кара на груди и уже понял, кого тот сейчас назовёт.

— Мудрый Голос слышит каждого ребёнка, — продолжил Э-Кар. — Самого Голоса слышит его старший сын. Сын Голоса отправил меня сюда. Я должен найти детей, которые ещё не знают своего амма, научить их слушать и приготовить к тому времени, когда Сын Голоса придёт сам.

Я на несколько секунд прикрыл глаза. За миллионы лет некоторые привычки Сына Голоса почти не менялись. Если его посланники уже ходили так далеко от родной группы, значит, он снова успел собрать вокруг себя большое и хорошо организованное общество.