Пак-Плип получила имя ещё девочкой. Ладони у неё были широкими даже для взрослого мужчины, а из воды её в детстве приходилось выгонять почти силой. Сейчас ей было далеко за двадцать, рядом постоянно крутились трое собственных детей и ещё несколько племянников, а сама она могла за день связать больше сетного полотна, чем я когда-то делал за три. Иногда она меняла размер ячеи, не спрашивая меня, и обычно оказывалась права. Для мелкой рыбы делала мельче, для больших заводей — шире, чтобы сеть меньше тянуло течением.
Я сидел на мокром бревне и смотрел, как она ругается на моего внука. Кк-Ци-ци — Зуб-Мышь — получил имя за два крупных передних зуба и неспособность спокойно заниматься одним делом дольше нескольких минут. Он уже трижды начинал плести свой участок заново, зато успел проверить чужую корзину, стащить жареный корень у сестры и попробовать поймать руками лягушку между камнями. Сейчас Пак-Плип держала его за запястье и медленно показывала один и тот же узел.
— Сделаешь так ещё раз — будешь вечером распутывать всё один, — предупредила Пак-Плип.
Кк-Ци-ци сердито уставился на собственные пальцы и наконец затянул петлю правильно. Я отвернулся к реке. Моё участие больше не требовалось.
Когда мне было пять, всё выглядело иначе. Рыбу ловили руками, острогами, загоняли в мелкие заводи, перекрывали узкие протоки ветвями. Я уже знал сети по множеству прежних жизней и при первой возможности начал скручивать тонкий шнур из местного волокна. На первую рабочую сеть ушло столько времени, что взрослые несколько раз пытались растащить готовые куски верёвки на другие нужды. Через тридцать лет никто из нынешних детей не представлял, зачем ловить рыбу без сети, если рядом есть подходящее течение и несколько взрослых рук.
Сегодня мы поставили сразу три. Две шли от мелкого островка к берегу, третью вынесли на плотах поперёк боковой протоки. Люди уже знали, где оставить свободный проход, как поднять нижний край над корнями и в какой момент начинать шуметь выше по течению. Мне оставалось следить, чтобы самые горячие не полезли в воду раньше времени.
Фн-Кря — Нос-Утка — полез всё равно. Широкий приплюснутый нос достался ему от матери, а вторую половину имени он заработал после того, как научился нырять под плоты и выталкивать застрявшие брёвна снизу. Он был моим младшим взрослым сыном и считал любое занятие у воды своей работой, даже если его никто не звал.
Фн-Кря спрыгнул с плота по грудь, перехватил нижний шнур и закричал, чтобы люди на берегу тянули медленнее. Вода вокруг ног уже ходила серебристыми всплесками. Рыба пыталась уйти вдоль полотна, несколько крупных тел ударили в сеть одновременно, и один поплавок исчез под водой.
— Не рвите сеть, держите нижний край! — крикнула Пак-Плип с берега. Её услышали: четверо мужчин перестали тащить каждый в свою сторону, женщины ниже по течению подтянули свободную часть, и сеть постепенно выгнулась к мелководью. Через несколько минут вода у берега шевелилась от рыбы. Дети полезли ближе, получили несколько окриков и всё равно остались там, где могли хватать выброшенную добычу.
Самая крупная рыба была длиной почти с мою ногу. Бум-Киии — Плечо-Орёл, мой старший сын, прижал её коленом и оглушил камнем. Он был широкоплечим, спокойным и редко торопился. Вторую часть имени получил не за храбрость, а за привычку подниматься на любой высокий склон и сначала смотреть, что происходит далеко впереди. Сейчас он быстро осмотрел берег, убедился, что дети не лезут под ноги взрослым, и начал распределять рыбу между семьями, не дожидаясь меня.
Рядом уже разделывали первые туши. Часть рыбы отправлялась на горячие камни, часть развешивали над дымом, мелочь женщины чистили костяными скребками и тонкими бамбуковыми пластинами, которые после затупления просто расщепляли заново. В плетёные корзины складывали уже выпотрошенную рыбу, рядом сушились ремни из кожи и мотки растительного шнура для ремонта сетей. Несколько мальчиков выносили внутренности дальше от воды, потому что оставлять их возле стоянки означало ночью слушать гиен и отбиваться от мелких хищников.
На другом берегу кричали соседи. Их группа жила выше по реке, но одна из сетей стояла возле нашей стороны. Никто не считал это нарушением. Женщина Пак-Плип родилась у них, две наших дочери ушли туда, а взрослый мужчина с белым рубцом через всю грудь приходился братом одной из моих женщин. Если их плот случайно уходил к нашему берегу, ему помогали вернуться. Если наши охотники загоняли свинью дальше условной границы, соседи могли присоединиться и потом потребовать часть мяса. Но если одни и те же люди начинали слишком часто охотиться или проверять ловушки на чужом участке, хозяева уже требовали прекратить.
Выше нашего участка известняк выходил к реке длинной светлой стеной. В нескольких местах вода и старые обвалы открыли входы в пещеры. Большую пещеру мы использовали столько лет, что дети знали первые ходы не хуже стоянки: в дальних сухих нишах лежали запасные шкуры, мотки волокна и кости, которые не хотелось оставлять под дождём; во время особенно сильной непогоды туда перебирались целыми семьями. Я несколько раз проходил глубже с факелом. За первыми ходами открывались две широкие камеры, где в дождливые дни размещались десятки людей. Дальше начинались узкие ходы, мокрые уступы и провалы, куда детей не пускали даже днём.
Года два назад молодые мужчины из нижней группы трижды подряд проверили ловчие ямы на нашем склоне раньше нас. После третьего раза Пак-Хруф — Ладонь-Кабан — встретил их возле четвёртой ямы с восемью мужчинами и спокойно предложил проверить ещё одну. Пак-Хруф был старшим братом Пак-Плип: такие же широкие кисти, короткие толстые пальцы, но характер совсем другой. Если он считал что-то своим, отступал только после очень веской причины. До драки тогда не дошло. Молодые вернули половину мяса и больше наши ямы без приглашения не трогали.
Большие охоты, наоборот, почти всегда проводили вместе. Одна группа не могла нормально перекрыть широкую лесистую низину, а три-четыре уже могли. Люди заранее занимали проходы, растягивали верёвочные заграждения между кустами, женщины и подростки поднимали шум с дальней стороны, мужчины с копьями ждали там, куда животные пытались прорваться. Иногда всё заканчивалось двумя напуганными оленями и потерянным днём. Иногда за один загон добывали столько, что следующие два дня только разделывали мясо, сушили его и уносили длинные кости в сухие укрытия.
Кости с мозгом мы старались не раскалывать сразу. Пока внутри оставался жир, они хранились лучше уже вынутого мозга и пригодились бы, если несколько охот подряд окажутся пустыми. Этой привычке я когда-то научил своих детей, но теперь она тоже давно перестала быть моей. Соседи делали то же самое и иногда даже спорили, кто первым придумал оставлять целые кости в прохладных трещинах.
У реки менялись не только орудия. На влажном участке возле стоянки женщины много лет переносили съедобные корни туда, где их проще выкапывать. Никто не размечал поля и не считал урожай. Крупные клубни оставляли для еды, часть мелких закапывали возле воды, а растения с тяжёлыми семенами старались не выдёргивать до созревания. За годы там стало заметно больше нужной пищи и меньше бесполезного кустарника. Никого особенно не интересовало, почему это работает: достаточно было, что возле воды каждый сезон вырастало больше того, что можно съесть.
После рыбалки нужно было переправить на наш берег две корзины сушёных корней и старуху, которая утром ушла к дочери на ту сторону. Для этого даже не пришлось искать лодку. Плот стоял у берега, привязанный короткой петлёй к толстому канату, натянутому над водой между двумя деревьями. Двое подростков загрузили корзины, старуха уселась на настил и начала ругать их за то, что поставили еду слишком близко к краю. Один оттолкнул плот, второй потянул за верхний канат, и течение только развернуло нос вниз, не унеся настил дальше.
Такие переправы появились намного позже сетей. Первый толстый канат мы натянули, когда я уже был взрослым и мне надоело каждый раз вытаскивать плот на несколько сотен шагов ниже места старта. Потом соседи сделали свой, изменили крепление, ещё одна группа перенесла идею на широкий рукав ниже по течению. Теперь вдоль знакомых участков было несколько таких переправ, и спросить, кто придумал их первым, значило почти наверняка получить три разных ответа.
