Перед нами стояли ранние эргастеры. В этой части мира и в это время встреча не казалась мне невозможной: за прошлые жизни я уже видел, насколько близко могли существовать разные линии Homo. Однако сейчас впервые за очень долгое время у меня была возможность сравнить их почти одновременно, не по памяти и не через десятки тысяч лет между рождениями.

Мои хабилисы рядом с ними вовсе не выглядели беспомощными. Крепкий был тяжелее некоторых чужих мужчин и уверенно держал копьё. Щербатый мгновенно замечал угрозу. Тонкая уже посмотрела, куда можно увести детей. Мы знали этот берег лучше чужих, и если бы молодые эргастеры побежали по сухой на вид корке возле протоки, несколько человек могли бы по колено увязнуть в грязи.

Обе группы умели жить в этих местах и явно не собирались уступать друг другу только потому, что одна относилась к более древнему виду. Разницу я видел в телах, движениях и в том, как люди держались рядом со своими.

Сильного взрослого впереди я мысленно назвал Длинным. Он не кричал громче остальных и не пытался первым сократить расстояние, зато каждый раз, когда кто-то из наших смещался ближе к определённым женщинам и детям, Длинный без команды оказывался между ними. Рядом держалась взрослая самка со старым шрамом на плече. Шрамная следила прежде всего за тремя детьми и реагировала на приближение к ним заметно резче, чем на угрозу другим.

Более старый мужчина, получивший у меня обозначение Тихий, несколько раз касался плеч молодых и возвращал их назад, когда возбуждение начинало расти. Один из этих молодых, Крикливый, явно получал от самой демонстрации больше удовольствия, чем было полезно группе. Он раскачивал копьё, выкрикивал угрозы и каждый раз задерживался на полшага впереди, пока Тихий снова не заставлял его отступить.

Меня больше заинтересовало, кто возле кого держится. Длинный снова и снова возвращался к одним и тем же женщинам и детям. Тихий явно мог влиять на Крикливого. Ещё несколько взрослых держались своей компанией, но при угрозе сразу присоединялись к остальным. У хабилисов родство, материнские связи и привычная взаимная поддержка тоже были, только союзы взрослых чаще менялись от одного спора к другому. У эргастеров я уже заметно чаще видел несколько взрослых и детей, которые держались вместе независимо от сегодняшней ссоры.

Если ударить одного молодого эргастера, за него могли полезть не только сегодняшние друзья, но и родственники, с которыми он держался годами. Те же взрослые вместе присматривали за детьми, приносили друг другу пищу и вмешивались в опасность. Но старое убийство они тоже помнили годами и могли так же дружно мстить за своего.

Пока я рассматривал взрослых, один подросток возле Тихого смотрел на меня. Позже я узнал его имя, но в тот момент он был просто худым длинноногим юнцом, слишком любопытным, чтобы прятаться за старшими, и достаточно осторожным, чтобы не подходить первым.

Мы стояли друг напротив друга всё дольше, но никто не решался начать бой. Крепкий держал копьё перед собой и следил прежде всего за Длинным. Тот отвечал тем же. Щербатый и Крикливый продолжали обмениваться угрозами, однако оба пока оставались за спинами более спокойных взрослых.

4

Нынешней гортанью некоторые эргастерские звуки я произносил хуже, поэтому часть заменял жестами. Для простого разговора этого хватало. Я опустил копьё, показал, что нападать не собираюсь, и передал: нам нужна вода; к детям мы не подойдём; наберём воду и уйдём.

У чужих сразу стало тише. Длинный перестал раскачивать оружие, Тихий замер с поднятой рукой, а Крикливый уставился на меня и опустил наконечник немного ниже. Мои не поняли, что именно я сказал, но заметили реакцию эргастеров и теперь следили не только за ними, но и за мной.

Первым ответил Тихий: вода нужна им тоже; к их детям мы не подходим; после этого они уйдут. Я подтвердил условия и показал своим оставаться на месте. Тонкая повторила запрет приближаться к детям и сразу указала на ближайший берег, куда собиралась отвести женщин после воды. Её ответ был разумным и точным, только относился к тому, что нужно сделать сейчас.

Я добавил: сначала набираем воду, потом отходим к деревьям; если чужие раньше времени пойдут к детям, зовите Крепкого. Тонкая поняла воду, детей, Крепкого и опасность. Тогда я заменил Крепкого Ровным, а чужих мужчин — двумя женщинами, оставив прежнее правило. Тонкая посмотрела на мои руки и снова спросила, что именно теперь должен сделать Ровный.

С Тихим я попробовал иначе. Крикливый и Щербатый уже несколько раз обменялись угрозами. Я показал: если один пойдёт вперёд, второй почти наверняка ответит, поэтому лучше заранее удержать обоих. Старик посмотрел на молодых и тут же переставил их в своём ответе: даже если первым двинется Щербатый, Крикливого всё равно надо остановить. Я назвал одних людей, он заменил их другими, но понял, что должно произойти.

Подобное я замечал уже давно. За множество жизней я даже прикидывал, сколько разных сообщений обычно понимают люди каждого вида. У австралопитеков у меня выходило примерно восемьдесят-сто. У хабилисов — чаще около ста пятидесяти-двухсот, если считать не только звуки, но и устойчивые жесты, щелчки и знакомые сочетания. Точных чисел здесь быть не могло; я просто много раз жил среди них и со временем начал примерно понимать, насколько богат их обычный обмен.

Хабилису этого хватало для довольно сложных сообщений: показать, куда ушёл зверь, напомнить, кто раньше поступил плохо, попросить принести предмет, позвать конкретного человека, отвести ребёнка в нужное место, выполнить знакомую работу после другой. Я встречал и особенно способных хабилисов, которые сами находили новое применение старому приёму. Тонкая, например, знала животных и местность лучше многих молодых эргастеров, стоявших сейчас на другом берегу.

Но с эргастерами мне всё чаще хватало одного объяснения. Я менял человека, предмет или место, а они всё равно понимали, что делать дальше. Хабилису чаще приходилось заново показывать новый случай. Я хорошо помнил эту разницу и по собственным прежним жизням: в теле эргастера мне было проще удерживать не только отдельные действия, но и то, почему одно должно следовать за другим.

Крикливый неожиданно выкрикнул в сторону Щербатого короткий знак. Щербатый точного значения знать не мог, но сразу напрягся по тону и выражению лица, тогда как мне слово было знакомо: «грязный».

Очень давно этот знак означал прежде всего настоящую грязь на теле или еде. Позже австралопитеки и хабилисы начали так называть человека после неприятного поступка — примерно в смысле «плохой» или «подлый». Но сейчас Щербатый был чист и в эту минуту вообще ничего не сделал Крикливому.

Щербатый оскалился и ответил угрозой. Тихий тут же ударил молодого по плечу и оттеснил назад. Крикливый сопротивлялся и при этом явно наслаждался тем, что добился реакции. Он назвал Щербатого «грязным» не потому, что хотел что-то о нём сообщить. Он просто хотел его оскорбить.

5

Мы набирали воду почти час, продолжая следить друг за другом, а потом обе группы не спешили расходиться. Оружие оставалось рядом, но после первых понятных обменов люди уже больше рассматривали чужаков, чем пытались их напугать.

Эргастерские дети приблизились первыми, хотя Шрамная не позволила им подойти вплотную. Несколько подростков сели так, чтобы видеть наши горшки, а наши дети рассматривали длинные чужие копья. Женщины тоже изучали друг друга. Взрослые мужчины сохраняли расстояние и удобные позиции, постепенно переходя от демонстрации угрозы к обычному наблюдению.

Я снова смотрел, кто к кому держится. Крепкий сегодня защищал Щербатого, а через несколько дней мог сам с ним сцепиться. Тонкая часто держалась рядом с двумя женщинами, но в другом споре одна из них могла поддержать её соперницу. Ровный помогал детям разных матерей и ни с кем не держался постоянно. У эргастеров некоторые связи выглядели устойчивее. Длинный снова и снова возвращался к одним женщинам и детям, Шрамная особенно резко защищала трёх конкретных молодых, а Тихий заметно влиял на Крикливого. Ещё несколько взрослых и детей тоже почти всё время держались вместе и при опасности подходили к остальным.