Тонкая среди женщин стояла достаточно высоко не благодаря физической силе. Она вовремя уходила из невыгодных споров и хорошо выбирала, кого поддержать. Несколько раз я видел, как более тяжёлая самка уступала ей место возле пищи не из страха перед Тонкой, а потому, что рядом уже оказывались две женщины, которым сегодня было выгодно поддержать именно её.

Долгих постоянных союзов у нас почти не было. Люди помнили помощь, обиды, родство, спаривание, совместную добычу и десятки мелких столкновений. Сегодня двое могли вместе давить на третьего, а через несколько дней уже спорили между собой. Я знал такие отношения не хуже знакомых мест на берегу.

У большого озера я жил и раньше, хотя не в нынешнем теле и не с этими людьми. Я знал места, где мягкая земля обваливалась под ногами, спокойные заводи, возле которых опасно наклоняться к воде, заросли, куда к вечеру сходились птицы, и открытые участки, через которые в разные сезоны проходили стада. Сам водоём от жизни к жизни менялся: берег отступал и снова приходил, русла смещались, знакомая низина через несколько поколений превращалась в болото. Окрестности мне заново изучать не требовалось. Зато своё нынешнее тело я чувствовал постоянно и хорошо помнил, насколько иначе двигался, когда жил ранним эргастером.

Нынешний Homo был небольшим по массе и росту, особенно по сравнению с ранними эргастерами, в телах которых я уже жил. Руки оставались очень сильными, предплечья — относительно длинными, кисти хорошо держали ветки, камень и тяжёлые предметы. Я легко забирался туда, куда в более позднем человеческом теле полез бы только при необходимости. Но по земле мы ходили постоянно, а таз, спина и стопы при каждом шаге работали уже совсем не так, как у австралопитеков.

Тела ранних эргастеров я тоже знал не по костям и реконструкциям. Я несколько раз жил в них. Более длинные относительно туловища ноги давали другой шаг, идти по открытой местности было легче, а руки были короче относительно тела. Поэтому нынешняя анатомия не удивляла меня. Я просто очень хорошо чувствовал разницу.

Я знал, что до моей первой человеческой жизни ещё около двух миллионов лет. Пока же возле моих ног лежал треснувший сосуд, который никто в группе, кроме меня, ещё не умел делать надёжно.

2

Единственный уцелевший горшок не соответствовал даже моим скромным требованиям: одна сторона заметно выпирала, край шёл волной, а на дне после обжига появилась мелкая сетка трещин. Но воду он держал. После этого отношение группы к моим горшкам быстро изменилось.

Я поставил сосуд между камнями, налил воды и положил внутрь несколько кусков жёсткого мяса. Крепкий сначала не понимал, зачем портить водой нормальную пищу, Щербатый выражал недовольство ещё откровеннее, а дети несколько раз пытались сунуть пальцы в нагревающийся горшок. Когда вода закипела, отгонять пришлось уже взрослых: движение пузырей внутри неподвижной ёмкости было новым и привлекало сильнее моих предупреждений.

Через некоторое время мясо размягчилось. Я вынул кусок заострённой палкой, дал ему остыть и протянул Крепкому. Он прожевал, ещё раз посмотрел на горшок, взял второй кусок и после этого потерял интерес к объяснениям. Щербатый подошёл сразу следом, а к вечеру никто из взрослых уже не спорил с тем, что сосуд полезен.

На следующий день Тонкая принесла жёсткие клубни, которые обычно долго жевали или запекали в золе. После варки они стали мягче. Потом кто-то попробовал семена, и женщина со старыми повреждёнными зубами получила густую тёплую пищу, которой смогла съесть значительно больше обычного. В нескольких местах я ещё и кипятил воду перед питьём. Причину болезней объяснить окружающим было невозможно, но они видели, что в сомнительных водоёмах я сам поступаю именно так, и часть группы постепенно перенимала привычку.

Через несколько недель горшок перестал быть моей странностью: Крепкий хотел отдельный сосуд, Тонкая лепила новый для себя, две женщины рядом с ней требовали показать то же самое, а Щербатый не собирался ждать, пока остальные получат преимущество. Даже Ровный однажды принёс ком хорошей глины, положил передо мной и указал сначала на женщину с малышом, потом на воду.

Когда я начал учить сразу нескольких людей, различия между ними стали видны гораздо лучше. Крепкий хорошо чувствовал глину руками, но быстро терял интерес к работе, если результат можно было увидеть только через несколько дней. Щербатый наращивал стенку быстрее всех и каждый раз оставлял неровности: возвращаться и исправлять уже сделанное он не любил. Тонкая старательно повторяла всё по порядку, но после собственной неудачи решила исправить её слишком буквально и в следующей чаше сделала тоньше не только стенки, но и основание.

Лучше остальных неожиданно справилась Хриплая, взрослая женщина, которую я раньше замечал главным образом из-за низкого сиплого голоса. Она не была особенно наблюдательной и несколько раз забывала отдельные движения, зато не стеснялась снова смотреть, как работаю я. Её второй сосуд не треснул ни при сушке, ни при обжиге, хотя край получился таким кривым, что крышка на нём никогда бы не удержалась.

Хабилисы вполне могли запомнить длинную последовательность действий. Трудность начиналась там, где отдельное действие не давало понятной пользы сразу. Человек помнил, что сырой сосуд надо оставить в тени, но если не понимал причину, в холодный или пасмурный день легко решал, что ждать незачем. После нескольких таких изменений горшок делали почти как я показывал, только трескался он гораздо чаще.

То же самое я много раз видел с посадками. Несколько поколений могли ухаживать за полезными растениями возле стоянки, особенно если еды не хватало. Потом приходили сытые годы. За растениями следили реже, дети видели уже не всю работу, а их дети просто находили возле стоянки знакомые съедобные побеги и не знали, кто когда-то их туда принёс. Никто для этого не должен был внезапно поглупеть. Достаточно было забыть несколько действий, польза которых становилась заметна не сразу.

Поэтому один удачный горшок меня давно не убеждал. Важно было другое: сможет ли человек сделать новый, когда меня рядом не будет и никто не поправит ошибку. Сейчас я хотел добиться хотя бы этого от кого-нибудь в нынешней группе.

Пока дело шло довольно плохо. Из пяти сосудов обычно выживал один, иногда два, и даже удачную работу тот же человек далеко не всегда повторял со второй попытки. Но хабилисы не бросали занятие: варёное мясо, мягкие клубни и большая ёмкость для воды им нравились слишком сильно.

Страусиная скорлупа оставалась легче и удобнее в дороге, а хороший горшок нельзя было швырять на землю или долго таскать среди камней. Я и не пытался доказать, что керамика должна заменить всё прежнее. Скорлупу брали в дорогу, тяжёлые сосуды оставляли возле стоянки и использовали там, где они были удобнее.

Именно в это время у воды появились чужие, и я впервые за эту жизнь смог сравнить хабилисов и эргастеров рядом, в одной и той же ситуации.

3

Тонкая заметила их раньше меня. Она резко прекратила очищать клубень, посмотрела поверх моего плеча и тихо выдала предупреждающий сигнал, после которого ближайшие женщины сразу начали подтягивать детей к себе.

По другой стороне мелкой протоки двигалась группа примерно нашей численности. Сначала я различал только людей и длинные предметы в руках, затем стало видно, что несколько взрослых несут копья. Крепкий без суеты поднялся и занял место впереди, Щербатый оказался рядом почти сразу, а Прыгун, как обычно, начал смещаться в сторону ещё до того, как кто-нибудь решил, понадобится ли обход.

Чужие ответили почти так же. Дети и часть женщин ушли назад, несколько мужчин подошли ближе к воде, в свободных руках появились камни, копья развернули наконечниками вперёд. Нападать пока никто не собирался: нас было примерно поровну, и обе стороны понимали, что из-за места у воды можно получить тяжёлые ранения и ничего не выиграть.

Когда расстояние сократилось, я перестал смотреть на оружие и начал рассматривать тела. Чужие были выше большинства моих людей. Ноги относительно туловища казались длиннее, руки — короче, а в том, как молодые мужчины несколько раз быстро меняли позицию на открытом участке, я узнавал движение, знакомое по собственным прежним телам.