Первый удачный слиток мы не превратили в нож. Из него сделали две рабочие части для мотыг и узкое тесло. Хууу-топ ворчал, что хороший металл тратят на землю, пока не увидел, как теслом за день подгоняют столько деревянных деталей, сколько каменным инструментом делали несколько дней. После этого он начал требовать бронзовый наконечник для охоты ещё громче, но уже хотя бы понимал, почему получает его только из общего склада перед опасным выходом.

Не всё удавалось восстановить по остаткам. Некоторые приспособления из мастерских я долго крутил в руках и так и не понял, как ими пользовались Счастье и Умница. В одной мастабе сохранились отверстия под сложную деревянную раму, но дерево исчезло полностью. Мы сделали две разные конструкции, обе оказались неудобными, и в конце концов оставили помещение для обычной сушки мяса. В другой камере старый водоотвод заработал сразу после того, как мы расчистили забитую канаву. После первого сильного дождя пол остался сухим, и туда перенесли зерно.

Поселки Счастья и Умницы оказались устроены по-разному. Северные сильнее зависели от стад и имели просторные камеры для мяса, возле южных было больше посадок, а рядом с выработками почти половину построек занимали мастерские и склады. Поэтому главный центр мы не копировали. Новые места устраивали под окружающую землю: где-то добавляли сушильную камеру, где-то расширяли участок корней, а где людей было мало, ограничивались двумя мастабами.

Не все хотели договариваться. Союз из семи групп дважды нападал на наш караван и после второго раза Ток-э-у предложил перебить взрослых мужчин, а женщин с детьми забрать. Мне нужны были не трупы, а люди, способные охотиться, носить камень и учиться. Мы встретили союз в открытом месте, разбили его, забрали оружие и несколько заложников, после чего дали выбор: уйти далеко от наших дорог или поселиться рядом и принять общие правила. Через три дня пришла половина семей, в течение следующего месяца — почти все остальные. Ток-э-у больше не предлагал их уничтожить, потому что видел этих же мужчин на выработках и в охране караванов.

Число присоединившихся групп росло быстрее, чем число людей, способных их учить. Тогда я перестал объяснять всё сам. Тех, кто уже умел держать печь, отправляли в новый центр вместе с двумя учениками; женщины, освоившие посадки, уходили на сезон к соседям; опытные охотники показывали, как загонять стадо к месту массовой разделки и не портить мясо, которое нельзя съесть сразу. Через несколько лет я приезжал в поселок и находил там приём, которого сам никому не показывал. Иногда он был лучше моего, иногда бессмысленнее, но система уже не требовала моего постоянного присутствия.

Так же пришлось менять и дорогу между поселками. Я не хотел снова получать сеть, в которой один заболевший караван за несколько недель обходит всё сообщество. Люди, пришедшие издалека, сначала ночевали отдельно; тех, у кого начинался жар или сильный кашель, не пускали к общим складам. Для моих спутников это выглядело излишней осторожностью, пока Ток-э-у не показывал на мёртвый старый центр. После этого спор обычно заканчивался. Полностью остановить болезни такими правилами было невозможно, но повторять смерть десяти поселков тем же способом я не собирался.

Старые мастабы требовали гораздо меньше труда, чем новые. Мы меняли сгнившие перекрытия, перекладывали отдельные верхние ряды и чистили каналы, но основные стены почти не трогали. Новую «гору» приходилось строить месяцами, тогда как старая после недели расчистки снова принимала запасы. Поэтому шесть новых мест я выбирал только там, где рядом регулярно проходили стада и работа действительно окупалась пищей.

На шестом году после нашего прихода умер Хр-у-топ. К тому времени он успел увидеть три снова работающие мастабы и первый караван, ушедший на север с бронзовыми инструментами. Перед смертью его отнесли к складу; старик долго лежал у стены и слушал, как люди таскают корзины. Когда он сказал, что сытое время вернулось, спорить я не стал.

Новые поселки дались тяжелее восстановленных. Для первого из них мы выбрали место, где два больших стада каждый год проходили между рекой и каменистой грядой. Камень приходилось таскать с расстояния в несколько сотен шагов, а первые стены трижды проседали после дождя, пока строители не сделали основание шире. На четвёртом году там уже стояли три мастабы, площадка для разделки и небольшой ряд посадок. Когда осенью внутрь впервые занесли мясо, молодые строители воспринимали каменную «гору» как обычное хранилище: старого «сытого времени» никто из них уже не помнил.

Бум-ток пережил его на семь лет. К старости плечо уже не выглядело каменным, зато он научил двух сыновей работать с тяжёлыми кирками и так и не привык к тому, что общественный бронзовый инструмент нельзя унести домой «до завтра». Несколько раз Айяйии-на заставляла его возвращать хорошее тесло обратно на склад.

Айяйии-на прожила дольше обоих. Ожог на руке почти исчез под морщинами, но огонь остался её делом. У новой печи она могла часами следить за цветом внутри и ругать молодых за слишком резкую подачу воздуха. Лучшим мастером по составу металла она не стала, зато рядом с ней редко гасли печи и почти никто не портил уголь напрасно.

Э-иик выросла и несколько лет руководила караванами между северными поселками. Имя Ухо-Глаз по-прежнему ей подходило: она могла утром выслушать охотника, днём проверить запас зерна, вечером разобрать спор двух семей и при этом помнить, где через месяц должны пройти стада.

Хууу-топ поседел раньше меня. Ноги остались быстрыми, но после сорока он перестал бросаться вперёд без команды. Однажды я напомнил ему грязевую отмель и пленника, которого он хотел проткнуть дротиком. Хууу-топ ответил, что при удачном броске мы просто съели бы беглеца раньше, а потом усмехнулся и спросил, почему тот промах до сих пор помню именно я. Сам он, судя по выражению лица, тоже не забыл ни беглеца, ни грязь.

И вот сейчас прошло больше двадцати лет. За это время я нашёл и восстановил все десять посёлков и даже построил шесть новых на пути следования стад. В каждом по три-четыре мастабы, производственные центры, зачатки сельхозкультуры. Для этого пришлось объединить больше двух сотен групп. Кого-то силой, а кого-то памятью о былой сытой жизни и лозунгом «Можем повторить».

Благо, начинал я не с нуля. Наследство в виде уймы бронзового инвентаря очень сильно облегчило дело, да и старые мастабы простоят тысячелетия.

Я принимаю в свои ряды всех: больших, коренастых, мохнатых… Жаль, маленьких уже всех съели, а то бы и они в наши ряды влились со временем.

Конец.

Научная справка

Время и Хапписбург. Действие главы отнесено ровно к отметке 1 миллион лет назад. Следы гоминин в Хапписбурге на востоке Англии относятся к раннему плейстоцену и имеют широкий возрастной диапазон примерно 1,0–0,78 млн лет. На древней илистой поверхности сохранились десятки человеческих отпечатков; наиболее информативные следы указывают как минимум на несколько людей разного роста, включая взрослых и детей. Преобладающее направление части читаемых следов было южным, но отдельные отпечатки ориентированы иначе. Конкретная причина такого движения неизвестна.

География. Британия этого времени не была островом в современном смысле и соединялась с материковой Европой. Район Хапписбурга находился в крупной речной и эстуарной системе. Древняя Темза и другие реки Восточной Англии имели иные русла, чем сегодня; последующие оледенения радикально перестроили речную сеть и рельеф региона.

Климат и растительность. Палеоботанические и энтомологические данные Хапписбурга указывают на прохладную бореальную среду с холодными зимами. В ландшафте сочетались хвойные леса, берёза, ольха, открытые травянистые участки, заболоченные низины, речные протоки и илистые отмели.

Фауна. В раннеплейстоценовых отложениях Хапписбурга и связанных комплексов известны южный мамонт Mammuthus meridionalis, лошадь Equus suessenbornensis, крупный олень Cervalces latifrons, благородный олень Cervus elaphus, гигантский бобр Trogontherium cuvieri и другие млекопитающие. Фаунистические и следовые данные также подтверждают присутствие крупных хищников и падальщиков, включая гиен.