Дольше всего я смотрел на имя Дикого. Я перебрал встречи с ним, которые ещё помнил, но ни одна не объясняла, где он мог подхватить такую заразу и понимал ли сам, что несёт её другим. Ответа у меня не было.
К вечеру я спустился с мастабы. Ток-э-у ждал внизу и, посмотрев на череп и камни, спросил, знал ли я тех, кто всё это сделал. Я ответил, что знал и что обе уже умерли. Следующий вопрос был короче: что мы будем делать теперь. Вокруг люди уже разбирали инструменты и спорили из-за хорошей бронзовой мотыги. Я сказал, что сначала мы разберёмся, как работало это место, а потом найдём остальные поселки.
О содержании записи я рассказал Ток-э-у только то, что было нужно сейчас. Имена Счастья, Умницы и Дикого для него ничего не значили, а объяснять тысячи прожитых мной жизней в тот вечер не имело смысла. Ток-э-у выслушал меня, спросил, умею ли я делать солнечный камень, а получив ответ, посмотрел на выработки и предложил утром начать с печей.
Первые месяцы ушли не на строительство, а на поиск живых. Мы проверяли долины, старые тропы, места у рек и охотничьи стоянки. В центре сети никого не осталось; дальше начали попадаться небольшие группы, пережившие мор потому, что во время болезни находились вдали от дорог, по которым ходили люди Счастья и Умницы.
Мы начали с карты, которую приходилось собирать словами и ногами. Каждый найденный охотник помнил только свой участок: где проходило стадо, откуда приходили люди с корзинами, в какой стороне лежала следующая «гора». Я рисовал на земле реки и возвышенности, перекладывал камешки, просил повторять расстояния в переходах. Несколько рассказов не сходились, пока Топ-тик-иик не заметил, что один старик считает путь зимой, а другой летом, когда болотистую низину приходится обходить. Через месяц на земле возле главной мастабы уже лежала схема из камней и палочек, по которой можно было отправлять поисковые группы в разные стороны.
Некоторые помнили поселение. Несколько мужчин работали здесь молодыми, потом ушли с охотничьей группой за стадом и вернулись уже после смерти остальных. Они не умели плавить бронзу и не знали всей системы хранения, зато могли показать дополнительные склады, старые тропы и места, где разделывали большие туши. Один из них привёл нас ко второму поселку. Там домов было меньше, но картина повторялась: тела внутри, общий склад оружия, кости гиен возле мастабы. Пирамидки Счастья на крыше не оказалось.
Третий поселок частично разграбили дикие группы. Бронзовые инструменты они унесли, но использовать по назначению умели не все. В лесу мы встретили мужчину, который носил тесло на шее как редкую подвеску и без колебаний отдал его за хороший кремнёвый нож. В другом лагере нашлась старая женщина, когда-то уходившая на несколько месяцев с дальним сборочным отрядом. Её звали Крр-ум-пак — Корень-Ладонь: ногти у неё всегда были забиты землёй, а пальцы огрубели от выкапывания клубней. Когда мор прошёл по поселкам, её группа находилась далеко на западе и не вернулась к старым дорогам ещё несколько сезонов.
Крр-ум-пак не знала ни устройства печей, ни кладки мастаб, зато помнила работу возле посадок. Она показала, какие корни раньше делили перед посадкой, какие оставляли целыми и какие растения не трогали до созревания семян. Айяйии-на сначала спорила с ней из-за корзины крупных корней: зимой такую пищу хотелось съесть, а Крр-ум-пак требовала оставить лучшие для весны. В итоге корзину поставили в отдельную сухую камеру, и к ней приставили ребёнка, который должен был следить, чтобы никто не таскал оттуда еду тайком.
Весной мы отвели под новые посадки участок рядом со старым. Крр-ум-пак не позволила мужчинам просто перекопать всю землю. Сначала женщины вытащили многолетние корни сорных растений, потом оставили самые влажные места нетронутыми и только после этого рассадили сохранённые клубни. Первые недели ничего заметного не происходило, и Бум-ток дважды спрашивал, зачем охранять пустую землю. К середине тёплого сезона появились ровные полосы зелени. Тогда он перестал спрашивать и поставил возле участка двух мальчиков с палками, чтобы отгоняли мелких животных.
Старые сооружения давали преимущество, которого у нас не было бы при новом начале. Стены уже стояли, дымовые каналы можно было расчистить, каменные площадки — снова использовать. В главном центре сохранились десятки бронзовых инструментов, слитки, формы, тигли и отвалы отсортированной руды. Даже поломанные вещи помогали: по ним было видно размеры рабочих частей и места крепления рукоятей. Моих знаний хватало, чтобы восстановить последовательность плавки, а сохранившиеся печи избавляли от многих проб, которые пришлось бы проходить на пустом месте.
Бум-ток и его коренастые первыми закрепились на тяжёлой работе возле выработок. Длинная погоня всегда давалась им хуже, чем нашим мужчинам, зато широкие плечи и короткие мощные руки хорошо подходили для молотов и переноски руды. Айяйии-на взяла под себя огонь и меха. Когда Шш-пак с несколькими родственницами снова встретилась нам на северной дороге, её люди показали более крепкие кожаные соединения для мехов и через несколько месяцев уже работали вместе с нашими. Внешность постепенно перестала иметь значение даже для тех, кто в начале пути ещё называл волосатых зверями.
Сильные группы я предпочитал присоединять договором. Первой зимой это стало проще: после двух плохих охот у нас всё ещё оставалось сушёное мясо и корни, а в соседних лагерях уже резали последних старых животных. Люди приходили посмотреть на запасы, потом возвращались с семьями. Одни соглашались ради еды, другие ради бронзовых инструментов, третьих связывали обмены женщинами. К весне вокруг первого восстановленного центра уже жило столько людей, что пришлось заново распределять места у воды и запрещать ставить костры вплотную к складам.
Первый настоящий запас на зиму мы собрали уже в восстановленной мастабе. Мяса оказалось меньше, чем я рассчитывал: часть стад ушла раньше, а новые семьи съедали больше, чем прежняя группа. Зато корни, которые Крр-ум-пак настояла оставить весной, дали несколько плотных участков возле воды. Женщины выкапывали не всё подряд, а оставляли мелкие растения и снова засыпали часть корней землёй. Для большинства это по-прежнему выглядело странной тратой еды, пока осенью корзин не стало больше, чем весной.
Когда ударили первые морозы, разница стала очевидной. В соседнем лагере люди уже варили сухие кости, а у нас в дальней камере оставались связки мяса, корзины корней и мешки с семенами. Запасы не были огромными; при неудаче на следующей охоте их хватило бы ненадолго. Но Хр-у-топ ходил от одного помещения к другому и трогал мешки ладонью так, будто проверял, не исчезнут ли они. Несколько семей из соседей переселились к нам именно тогда. Они не просили бронзу и не интересовались выработками — им достаточно было увидеть еду в середине холодного сезона.
Хр-у-топ тогда ещё был жив. Он сидел у входа в мастабу, смотрел, как внутрь несут копчёное мясо и корзины, и несколько раз трогал ладонью стену. В детстве он видел то же самое, но почти всю взрослую жизнь прожил среди пустых «гор». Теперь старик постоянно находил повод прийти к складу и проверял, сколько еды лежит внутри. Никто его не прогонял: после его рассказа мы вообще оказались здесь.
Первые месяцы металл уходил не на оружие. Общий арсенал и без того был полон, а для расширения поселения нужнее оказались тесла, кирки, мотыги и рабочие ножи. Это вызывало споры у молодых мужчин, особенно когда они видели блестящий наконечник в старом складе. Ток-э-у решил вопрос просто: бронзовое оружие оставалось общим и выдавалось тем, кто уходил защищать караван или встречать опасную группу. Для повседневной охоты каждый продолжал носить своё каменное.
Когда заработала первая печь, к ней два дня ходили смотреть люди из трёх соседних групп. Они видели бронзу раньше, но никогда не наблюдали, как из невзрачной руды получается металл. Один мужчина попытался унести остывающий слиток голой рукой и обжёг пальцы; Айяйии-на после этого выставила у печи двух подростков и велела никого не подпускать без мастера. Через сезон те же подростки уже сами раздували меха и различали по цвету внутри, когда можно добавлять уголь.
