Во время третьей такой встречи мы впервые увели ребёнка. Чужая группа состояла из одного крупного мужчины, четырёх женщин, двух молодых самцов и шести детей. После короткой драки взрослые отступили к лесу. Девочка лет восьми или девяти упала на камнях и не успела уйти вместе с ними. Один молодой самец вернулся за ней, получил дротик в бедро и убежал, хромая. Девочка осталась сидеть на земле, оскалившись и прижимая к груди камень.
Хумуна подошла первой, но девочка бросила камень, промахнулась и попыталась укусить её за руку. Хумуна отступила, потом принесла кусок жареного мяса и положила перед ней. До вечера девочка несколько раз пыталась уйти. Ночью мы не связывали её, и к утру она исчезла.
Через два дня мы увидели её следы, уходившие обратно. Никто не стал её преследовать. Месяцы спустя следующий забранный ребёнок остался. Это был мальчик примерно десяти лет, которого взрослые бросили после столкновения у реки. Он тоже пытался убежать, но через день вернулся сам к нашему костру. Возможно, потому что не нашёл своих, возможно, из-за запаха мяса. Первые недели он почти не говорил, хотя слышал нашу речь постоянно. Потом начал повторять отдельные слова за Эфу-у. Через год уже спорил с Тумтумфу-у о том, кому идти впереди на охоте.
Детей мы стали забирать уже намеренно. Не младенцев, которых пришлось бы постоянно нести и кормить, а тех, кто уже мог идти сам со скоростью группы. Иногда взрослые отдавали их только после тяжёлой драки. Иногда дети отставали сами, а несколько раз мы вообще находили двоих-троих возле погибших взрослых.
Многие убегали; некоторые возвращались спустя несколько дней, другие исчезали навсегда. Я не удерживал их связанными. Те, кто оставался достаточно долго, обычно начинали говорить. Сначала им нужны были слова, чтобы просить воду, мясо и место у огня; позже они уже разговаривали со всеми остальными.
Когда число забранных детей выросло, я сам закрепил для учеников простое различие. Человеком мы называли того, кто умел говорить, понимать договорённость и отвечать словами. Ребёнок, который пока только кричал и показывал руками, человеком ещё мог стать: его следовало кормить, учить речи и постепенно включать в группу. Взрослого, прожившего всю жизнь без языка и отвечавшего на попытку разговора только угрозой, я позволял считать животным.
Дети начали пользоваться этим различием без тех оговорок, которые оставались у меня. Дикий взрослый мог отдавать детям еду, закрывать их собой при опасности, помнить воду, читать следы и хорошо добывать пищу, но для моих учеников этого уже было недостаточно. С ним нельзя было обсудить вчерашнее, договориться о завтрашнем переходе или заранее распределить действия. Я видел, как они начинали относиться к неговорящим взрослым, и всё равно не менял того, чему их научил.
Часть V
По мере того как подростки взрослели, исчезло и старое правило, при котором один мужчина получал почти всех женщин. Люди выбирали, с кем спать и возле кого растить детей, а ссора пары не выталкивала никого из группы. У одних отношения держались годами, другие менялись через сезон. Для меня важнее было другое: мужчина и женщина после разрыва всё равно могли идти на одну охоту и выполнять общий план.
К двадцати пяти годам я уже не мог перечислить всех, кто когда-то пришёл к нам ребёнком. Одни ушли, другие умерли, третьи выросли и родили собственных детей. Некоторые получили имена, которые я бы никогда не придумал сам. Язык менялся вместе с ними, но оставался понятным. Старые эргастерские основы переживали новые произношения лучше, чем я ожидал.
К этому времени Эфу-у стал лучшим следопытом группы. Он по-прежнему слушал дольше, чем говорил, и редко спорил без причины. Если человек возвращался с рассказом о стаде, Эфу-у сначала заставлял его показать направление, ветер, воду и следы на земле, а уже потом решал, стоит ли менять маршрут. Тикайятоп выросла сухой, быстрой женщиной, которая могла весь день ругаться на чужую медлительность, а ночью первой вставала, если у ребёнка гасло место у костра. Тумтумфу-у стал тяжелее меня и сохранил прежнее упрямство: если раненое животное уходило, он мог преследовать его до темноты, пока Эфу-у не заставлял повернуть назад. Хумуна чаще остальных занималась новыми детьми. Мягкой Хумуна не была: за попытку украсть еду могла ударить, за опасную глупость — выгнать от огня, но чужой ребёнок обычно начинал говорить рядом с ней быстрее, чем рядом со мной.
Я больше не был единственным взрослым, который умел делать полезные вещи. Когда-то именно такого результата я добивался десятками лет, но теперь замечал его почти мимоходом. Тикайятоп сама добывала огонь после дождя, Эфу-у правил плохо сделанные рубила у подростков, Хумуна учила новых детей словам. Я видел всё это и всё равно по утрам подолгу не хотел вылезать из-под шкуры. После хорошей охоты ел, проверял оружие и ложился спать, пока остальные продолжали разговаривать у костра.
Пирамидки Счастью я всё равно строил. Пропустить удобное место, а потом узнать, что она прошла рядом, мне не хотелось. За годы вдоль наших маршрутов осталось несколько десятков меток с короткими сообщениями, направлениями и числом прожитых холодных сезонов. Иногда я возвращался к ним спустя несколько лет, но ни возле одной не появилось чужих знаков.
К тридцати годам людей стало слишком много для одного маршрута. Нас было уже несколько десятков взрослых и подростков, не считая маленьких детей. Когда крупное стадо лошадей разделилось у широкой долины, половина ушла на восток, другая продолжила двигаться вдоль реки. Обычно мы выбирали одну часть и держались вместе. На этот раз Эфу-у предложил другое.
Он объяснял долго, показывая следы двух стад на земле. За восточным направлением было меньше снега, но дальше до знакомой воды. За речным — вода надёжнее, зато животные шли быстрее и могли уйти далеко. Людей хватало, чтобы следовать за обоими. Тумтумфу-у сразу захотел идти с восточным стадом. Тикайятоп собиралась остаться со мной. Хумуна слушала и смотрела на семьи вокруг.
Когда-то, тысячу с лишним моих жизней назад, я видел, как эргастерские группы делились почти так же. Тогда несколько семей уходили потому, что одной земле становилось тесно. Теперь людей разводили стада, уходившие в разные стороны.
Мы говорили почти весь вечер, причём окончательное решение принимал не я. Люди сами решали, с кем пойдут, где находятся их взрослые дети, чьи женщины беременны, кто лучше знает восточный маршрут. Несколько пар долго спорили: две женщины хотели уйти с Тумтумфу-у, их мужчины собирались остаться. К утру одна пара распалась, вторая всё-таки пошла вместе.
Тумтумфу-у повёл восточную часть за стадом. С ним ушли двадцать три человека, среди них семь взрослых женщин, несколько молодых мужчин, подростки и дети. Они взяли два огневых набора, запас сухого трута, обработанные шкуры, рубила, дротики, копьёмёталки и связки камней для боло. Никому не пришлось объяснять, что именно нужно унести. Последним Тумтумфу-у проверил угли в переносной коре, выбросил остывшие и оставил только тлеющие куски.
Я стоял рядом и смотрел, как они уходят за другим стадом. В прежние времена такое событие заставило бы меня несколько дней думать о том, сколько знаний теперь распространятся дальше. В этот раз я только проверил, не забрали ли они мой хороший металлический нож. Нож лежал на месте, и после первого разделения стало легче кормиться. Наша часть продолжила путь вдоль реки. Месяцы спустя мы ушли далеко к северу, потом вернулись южнее вслед за животными. О группе Тумтумфу-у не было никаких сведений.
Через три года наши маршруты снова пересеклись, и сначала никто никого не узнал. На противоположном склоне появились люди с копьями и быстро разошлись широкой линией. Наши ответили тем же: дети отошли назад, взрослые подняли оружие. Расстояние было слишком большим для лиц, а одежда и новые шрамы меняли знакомые тела сильнее, чем хотелось бы.
Один мужчина с той стороны поднял копьёмёталку. Эфу-у сразу закричал, чтобы наши не бросали первыми. В ответ с другого склона прозвучала нормальная фраза: человек потребовал, чтобы мы сами опустили оружие.
