Я смотрел на дым до вечера, потом вернулся к своим. Крикунья ковыряла палкой муравейник, Левша спал под деревом, Белобровый отнимал у подростка понравившийся камень, две женские стаи всё ещё держались порознь. Никто не собирал вещи и не шёл к плотам. После третьей такой остановки я уже не собирался проверять четвёртую.

За три высадки повторилось одно и то же: стоило найти воду и корм, как рядом обнаруживались длинноногие. Они уходили за добычей дальше наших, поддерживали огонь, делали лучшее оружие и возвращались на старые стоянки. Ещё одна река дала бы нам только отсрочку.

Утром мы снова спустили плоты на воду и продолжили путь вниз по реке.

Часть II

Море я сначала почувствовал по запаху. Вода стала солёной, уровень начал меняться без дождя, а в уловах появились животные, которых выше по реке не было. После ещё нескольких переходов лес расступился. Впереди была вода до горизонта, а противоположный берег я различил не сразу.

Обе группы остановились почти одновременно. Мужчины вышли на мокрый песок, женщины остались выше. Крикунья издала тревожный звук и отступила к Седой. Один подросток побежал к воде, получил от матери по спине и вернулся.

Пока остальные разглядывали воду, я всматривался в дальнюю дымку, где над горизонтом темнели возвышенности. Вечером я дождался звёзд. Судя по их высоте, направлению реки, положению берега и всему пройденному пути, я находился в районе, где уже когда-то жил. Долготу без часов я определить не мог, но здесь она мне и не понадобилась. На востоке лежала знакомая суша.

Нужную жизнь я вспомнил не сразу. Между нею и нынешней были тысячи рождений. Сначала я вспомнил ночные прыжки между ветвями, насекомых, которых ловил руками, и тело, в котором почти всё казалось устроенным не так, как мне хотелось.

Я был маленькой хвостатой обезьяной, которая днём пряталась, а ночью прыгала между ветвями на длинных задних ногах. Глаза занимали столько места на лице, что собственное отражение в воде первое время раздражало. Хвост тоже мешал, пока я не привык пользоваться им в прыжках. В хвостатых обезьянах я рождался редко, поэтому ту жизнь запомнил лучше тысяч соседних.

Землю я тоже помнил. Людей там тогда не видел вовсе. Крупные наземные хищники попадались редко, зато рек, лесных участков, открытых мест, плодов, корней и мелкой добычи хватало. У воды требовалась осторожность, но на суше я в той жизни почти не прятался от больших зверей.

Я смотрел на далёкие горы и знал: если память не подвела, длинноногих там пока нет. Между ними и нами лежала полоса открытой воды, через которую мне надо было провести почти сотню взрослых и детей на плотах, использованных до сих пор только на реке.

На подготовку ушёл больше месяца. Я бросал в воду одинаковые куски лёгкого дерева и следил за ними при разном ветре и на разных стадиях прилива. При боковом ветре лёгкие ветки быстро уходили вдоль берега, даже когда вода тянула иначе. Тогда я стал подвешивать под маленьким поплавком длинную связку тонких ветвей и плетёной травы. Ветер по-прежнему сносил верх, но погружённую часть тянуло течением. После многих запусков я уже различал, когда поплавок уносит ветер, а когда его тянет сама вода.

Потом я несколько раз выходил на небольшом плоту далеко от берега и возвращался до темноты. Направление держал по Солнцу, вечером — по звёздам, а снос видел по знакомым холмам на берегу. Возвращаясь, я запоминал, насколько меня унесло в сторону. Когда ветер менялся, повторял всё заново. К концу месяца я уже знал, куда направить плоты при выбранном ветре, чтобы течение не пронесло нас мимо далёкого берега.

Белобровый однажды вытащил один из моих поплавков, откусил мокрую траву с нижней связки и начал жевать. После этого я перестал оставлять поплавки без присмотра.

Речные плоты пришлось усилить. Я добавил продольные стволы, поставил новые поперечины и продублировал основные обвязки. Воду налили в полые междоузлия и кожаные мешки, еду распределили так, чтобы ни один настил не погружался слишком глубоко. Для сигналов между плотами я сделал два бамбуковых свистка с широкими прорезями. В воздухе они ревели громче человеческого крика. Один я опустил нижним концом в воду и дунул: звук стал глуше, зато бамбук сильно задрожал в руках.

К утру усиленные плоты стояли на мелководье рядом со связками воды и еды. Когда Седая подошла к первому, она потрогала бамбук ногой и ушла. Плосконосая села на край, покачалась и осталась. Левша забрался почти без колебаний. Крикунья закричала ещё до того, как намочила ступни.

На мои жесты Крикунья отвечала одним и тем же: вода, опасность, назад. Я показывал другой берег, еду, движение туда, угрозу длинноногих за спиной, но она не меняла ответа. Даже после трёх дней Крикунья отскакивала от плота, стоило волне качнуть бамбук у её ног.

Перед отплытием я нашёл сухой грот в прибрежной скале. Череп для второй метки у меня был: женщина умерла от лихорадки ещё во время последней стоянки. Когда стая оставила тело, я забрал череп, очистил его и сохранил. Теперь укрепил его на каменной пирамидке и рядом оставил новую запись.

Радость. Бревна вместе. Море. Другой берег. Там маленькая обезьяна. Большой глаз. Длинная лапа. Хвост. Вести две группы. Люблю. Жду. Счастье найти я.

Последнюю строку я проверил дважды. В этой жизни мы со Счастьем пока не встретились. Я убрал резец в сумку, когда снаружи уже начали звать к плотам.

Утром люди, которые спокойно садились на плоты в реке, начали пятиться от открытой воды. В реке оба берега всегда оставались рядом. Здесь впереди была только далёкая тёмная полоса, а волна всё время покачивала настилы.

Первой от воды сорвалась Крикунья, а за ней убежали ещё несколько человек. Часть вернулась, когда женская стая начала садиться на плоты. Пять или шесть отбежали так далеко, что за ними пришлось бы гнаться.

Три женщины сопротивлялись особенно сильно. Одна кусала руки, вторая цеплялась за корни, третья бросилась в заросли. У двух были маленькие детёныши, которые мгновенно начали кричать вместе с матерями. Я не собирался тащить их в море отдельно.

Я ещё несколько раз показал другой берег и длинноногих за спиной. Женщины отвечали отказом и снова рвались прочь. Плосконосая помогла удержать первую, не понимая моей цели, просто потому что та ударила её ногой. Я коротко ударил женщину тяжёлой рукоятью сбоку по голове; когда она обмякла, перенёс её на плот вместе с ребёнком. Со второй пришлось сделать то же самое. Третью догнал Левша, и она царапала ему лицо, пока я не оглушил её.

Седая несколько секунд смотрела на меня, потом отвернулась и стала размещать детей между взрослыми женщинами. После всех потерь я не собирался оставлять ещё трёх взрослых женщин только потому, что они боялись воды. Длинноногие от их страха никуда не делись бы.

Я подождал ещё немного. Пятеро оставшихся держались на расстоянии; один самец сделал шаг к воде и остановился, а Крикунья стояла дальше всех, прижав руки к груди. Они так и не подошли. Я дал знак отталкиваться, и плоты один за другим вышли с мелководья.

Первые часы прошли спокойнее, чем я ожидал. Волна была небольшой, ветер помогал, а вода несла нас примерно так, как в пробных выходах. Очень скоро плоты начали расходиться: один уходил вперёд, другой разворачивало, третий отставал, потому что трое взрослых гребли с одной стороны. Я снова показывал направление и несколько раз перебирался на соседний настил, когда расстояние позволяло.

К середине дня берег позади едва поднимался над водой, а тёмная суша впереди стала заметнее. Несколько родичей лежали на настилах и не смотрели по сторонам. Оглушённые женщины пришли в себя; одна сразу попыталась прыгнуть за борт, но Седая и Плосконосая удержали её вдвоём.

Акулу первым заметил ребёнок. Он показал на серый плавник и издал звук, которым обычно предупреждали о крупном животном. Следом показался второй плавник.

Сначала плавники просто держались рядом. Потом одного подростка стошнило через край, другой рассёк ступню о расщепившийся бамбук, и кровь закапала в воду. После этого акулы подошли ближе.