Я отрезал ррау кусок мяса от своей доли. Она посмотрела на мою руку, потом на Ха-ха-топа, который сидел рядом и ждал, когда я закончу.

— Этот кусок отдай Ха-ха-топу.

— Ха-ха-топ уже получил свою долю.

— Эти двое тоже уже ели.

Она кормила Ха-ха-топа грудью всё реже, потому что он давно мог есть обычную пищу, но внутри неё уже рос следующий ребёнок. Я не стал объяснять, что через год две взрослые ррау окупят каждый съеденный сейчас кусок. Через год не кормит двухлетнего ребёнка сегодня.

На следующей разделке я стал откладывать для котят печень, лёгкие, мягкие обрезки возле суставов и то мясо, которое люди снимали слишком лениво. Они быстро научились есть почти всё, что пахло кровью. Позже им доставалась мелкая добыча, которую раньше разделили бы между детьми, но хорошее мясо я больше не забирал у собственной семьи ради обещания будущей пользы.

Через несколько разделок мне перестали показывать на котят каждый раз, когда я откладывал им внутренности: хорошее мясо больше не исчезало из общей доли.

Другая проблема обнаружилась на первом длинном переходе.

Мриигру прошёл сам меньше часа, потом начал отставать. Мрииаа сначала держалась бодрее, но вскоре легла в тени куста и отказалась двигаться. Оставить их означало закончить весь опыт в тот же день.

Я сделал две переноски из плотного плетения и кожи. Самец несколько раз попытался вылезти, потом устроился внутри и проспал большую часть пути. Мрииаа не провела в переноске спокойно и нескольких минут. Она вылезала через верх, цеплялась за плетение, кусала верёвки и однажды почти выпала на камни, когда я наклонился поднять копьё.

Хууу-фу-у забрал её у меня.

— Дай сюда. Ты её носить не умеешь.

— Два часа назад ты предлагал её съесть.

— Тогда она была далеко. Сейчас я её уже нёс.

Он обернул кошку шкурой так, что снаружи осталась одна голова. Мрииаа какое-то время пыталась вытащить переднюю лапу, потом вцепилась зубами в край шкуры и успокоилась. Через час Хууу-фу-у устал и передал её сестре. До следующей стоянки самку успели понести четыре разных человека.

Через несколько недель никто уже не считал странным, если один из котят спал в чужой переноске или ел возле другой семьи. Они всё ещё возвращались ко мне чаще, чем к остальным, потому что я кормил их с первых дней, но группа постепенно становилась для них не массой незнакомых тел, а набором знакомых запахов и голосов.

Дети сделали больше взрослых.

Взрослые при каждом прыжке невольно смотрели на лапы и пасть котёнка, представляя, насколько они вырастут. Дети следили только за хвостом, ушами и тем, успеет ли Мрииаа догнать верёвку.

Первой начала играть Мрииаа. Э-ха-ха — Ухо-смех — волочил за собой обрывок шкуры. У него были крупные оттопыренные уши, а смеялся он так громко, что дети начинали хохотать ещё до того, как понимали причину. Мрииаа прижалась к земле, дождалась, когда шкура приблизится, и прыгнула. Э-ха-ха взвизгнул, подхватил шкуру повыше и побежал быстрее. Через несколько минут за ними уже носилась половина детей стоянки.

Мриигру оказался другим. После первого короткого рывка он обычно ложился на пойманный предмет передними лапами и сжимал зубы, пока дети не переставали тянуть. Если несколько детей тянули верёвку с одной стороны, а он цеплялся зубами с другой, самец мог упереться всеми четырьмя лапами и не отпускать, пока люди не сдавались.

Мрииаа однажды утащила полосу шкуры, которую Иик-э-у чистила несколько дней. Она увидела кошку уже тогда, когда та бежала между стоянками, а конец шкуры волочился сзади.

Женщина вскочила и бросилась следом.

Мрииаа оглянулась, увидела погоню и ускорилась.

К ней присоединились дети. Потом Хууу-фу-у решил перехватить ррау с другой стороны. Самка мгновенно поменяла направление и проскочила между его ногами. Он упал, дети закричали ещё громче, а Иик-э-у остановилась и несколько мгновений смотрела на него, лежащего в пыли.

— Очень смешно, — сказал Хууу-фу-у, поднимаясь.

Иик-э-у ещё несколько мгновений стояла с прижатыми губами, потом фыркнула и рассмеялась вместе с детьми.

Шкуру вернули только после того, как Мрииаа устала и легла на неё.

Через несколько дней Мриигру исчез. Мы искали его недолго, пока кто-то не услышал шорох из большой плетёной ёмкости возле старого дерева. Самец забрался внутрь, свернулся и уснул. Когда его разбудили, он попытался выскочить одним движением. Плетение выдержало голову и передние лапы, а потом разошлось по бокам. Мриигру выбрался из остатков корзины и спокойно пошёл к мясу, оставив женщину, которая её плела, смотреть ему вслед.

После этого она стала хранить корзины выше.

Ха-ха-топ относился к ррау ещё проще. Он рос рядом с ними и не помнил времени, когда их не было. Однажды я увидел, как он держит Мрииаа за хвост и пытается тянуть к себе.

Самка резко повернула голову.

Я оказался рядом раньше, чем она решила, что делать.

Сын получил удар ладонью по руке и долго не мог понять, почему наказали его, а не кошку.

— Больше никогда не хватай её за хвост.

Он посмотрел на Мрииаа, потом на меня.

— Она моя, — упрямо ответил Ха-ха-топ.

— Не твоя. И хвост не трогай.

Через несколько дней он снова потянулся. Я перехватил руку раньше. На третий раз остановился сам.

Опасность игры стала очевидной, когда Мриигру заметно потяжелел.

Мриигру уже заметно потяжелел, когда Э-ха-ха попробовал бороться с ним так же, как делал несколькими месяцами раньше. Самец прыгнул, сбил его и прижал лапой. Всё выглядело обычной игрой, пока ребёнок не закричал.

Коготь прошёл по плечу и открыл длинную рану.

Кровь сразу потекла по руке.

Ближайший мужчина схватил копьё. За ним поднялся другой. Мриигру отпустил ребёнка, прижал уши и отступил к кустам. На каждый новый крик его голова дёргалась, а передняя лапа уже не тянулась к упавшему ребёнку.

Я встал между ним и копьями.

Кха-кк-хо-у подошёл быстро. Он увидел кровь и посмотрел на меня.

— Да, вы предупреждали меня.

— Он не пытался его убить.

— Но кровь у ребёнка есть.

— Если бы он хотел убить, ребёнок уже не кричал бы.

Мриигру стоял в нескольких шагах, прижав уши. Потом сделал движение к сестре, которая наблюдала из-за куста.

Тум-аа-фу-у присел возле раненого. Коготь разрезал кожу глубоко, но не повредил руку так, чтобы ребёнок не мог ею двигать.

— Играл, — сказал Тум-аа-фу-у. — Только теперь он тяжелее ребёнка.

Кха-кк-хо-у ещё долго смотрел на ррау.

— Следующий раз будет последним.

Я кивнул и спорить с этим условием не стал.

В тот же день запретил детям бороться с кошками руками и телом. Если хотели играть, им давали длинные верёвки, куски кожи, палки, связанные травой приманки. Это оказалось полезнее, чем просто запрет.

Я начал повторять одинаковые звуки перед едой. Звал каждую по имени. Если Мрииаа прыгала на ребёнка, игру сразу прекращали. Если ждала, пока приманку бросят, игра продолжалась. Мриигру учился медленнее, точнее, ему было всё равно, чего я добиваюсь, если происходящее его не интересовало. Мрииаа быстро связывала звук с действием и иногда начинала выполнять его раньше, чем я успевал повторить.

Она же первой научилась подходить на зов почти всегда, если находилась неподалёку.

Мриигру подходил, когда хотел есть.

Я не пытался сделать из них послушных собак. Достаточно было нескольких правил, без которых совместная жизнь через год стала бы невозможной.

Первую пользу от них группа увидела раньше, чем я ожидал.

Мы убили крупную антилопу и разделывали её возле открытого участка. Запах крови быстро привлёк гиен. Сначала показались две, потом ещё несколько. Обычно после этого приходилось держать копья рядом и следить, чтобы стая не подошла слишком близко, особенно к детям.

На этот раз гиены остановились далеко.

Одна прошла в сторону, пытаясь взять ветер, подняла морду и замерла.

Мриигру лежал возле костей. Мрииаа грызла кусок кожи в нескольких шагах. Они были ещё слишком молоды, чтобы я доверил им настоящую драку со стаей, но запах принадлежал крупным кошкам, а гиены не знали их возраст до тех пор, пока не увидели.