Я попросил копьё, несколько раз согнул соединение и потянул в разные стороны. Для сильного бокового удара конструкция уступала цельному древку. Для обычного укола держалась достаточно хорошо. Главное преимущество проявлялось после поломки: переднюю часть можно было заменить, не обрезая и не заново выпрямляя длинное древко.

— Сам? — спросил я жестом, указав на его голову, потом на вставку.

Иикна кивнул и показал сломанный наконечник, затем длинное древко, потом изобразил раздражение. Ему просто надоело каждый раз переделывать всё копьё из-за повреждения нескольких ладоней дерева.

Я попробовал предложить более плотную посадку. Он посмотрел, повторил один раз и тут же изменил угол выреза так, что вставка вошла лучше моего варианта.

Пакшр сидела рядом и наблюдала за нами. Когда Иикна закончил, она провела пальцем по соединению и показала ему на свободный конец сухожилия. Он недовольно фыркнул, но перевязал. Пакшр оказалась права: хвост мешал хвату.

После этого я перестал считать первый обсидиановый наконечник случайностью.

Дым я увидел утром с каменистого подъёма. Тонкий серый столб поднимался далеко впереди, там, где мы не оставляли огня и где сейчас не должна была находиться соседняя группа. Я остановился и показал остальным направление.

Эна первой подала короткий сигнал тревоги. Мужчины сбросили рюкзаки возле женщин. Пакшр уже знала наш порядок и без подсказки собрала младших детей ближе к себе. Моя старшая женщина Нааик — «рука-глаз», имя с теми же корнями, что у Иикны, но в обратном порядке и с другим семейным смыслом — проверила, чтобы подростки не полезли следом.

Мы пошли к дыму все девять. Иикна нёс своё переделанное копьё. Тумна держался справа от меня. Возле зарослей разделились на две цепочки и подошли с подветренной стороны.

Чужаков оказалось меньше, чем я ожидал. Сначала я увидел двух детей. Они сидели у костра и раскалывали косточки. Потом заметил взрослого мужчину, ещё двух женщин и старика. Тела были ниже наших, плечи уже, лица сохраняли больше старых черт. Я слишком хорошо знал таких людей. Сам прожил среди них не одну жизнь.

Поздние умельцы ещё существовали, и самка возле огня заставила меня задержать взгляд. Перед ней лежали три копья с каменными наконечниками. Не обсидиановыми и не особенно хорошими, но составными. Она нагревала на плоском камне кусочки смолы, снимала размягчившуюся массу костяной палочкой и втирала в обмотку. Сама работа была несложной; непривычным оказалось другое: она выполняла её последовательно, уверенно и явно понимала, зачем нужен каждый этап.

Я успел подумать, что сначала стоит посмотреть, но Тумна ждать не собирался.

Он увидел чужих на нашей территории, оценил их численность и бросился вперёд с коротким боевым криком. Остальные сорвались почти одновременно.

Мужчина у костра вскочил, схватил копьё и замер на долю секунды, потому что против него бежали девять крупных взрослых. Этой доли секунды хватило. Тумна ударил первым, наконечник вошёл под рёбра. Чужак согнулся, второй наш мужчина, Этоп — «ухо-нога», хороший следопыт и ещё лучший слушатель, — ударил его сбоку в шею.

Дети закричали, и старик попытался увести их к кустам, но рядом не было никого, кто собирался останавливать мужчин. Грунак, «мужчина-кисть», перехватил старика и сбил древком. Один ребёнок успел пробежать несколько шагов. Иикна настиг его и сначала поймал мальчика за плечо, но после крика Тумны ударил копьём в грудь. Для Иикны это был ребёнок чужой слабой группы на нашей земле, и причин останавливать остальных он не видел.

Я видел такое слишком много раз, чтобы изображать удивление. Но самка у костра снова сделала не то, что делали остальные.

Вторая женщина пыталась убежать и получила копьё в спину. Эта схватила незавершённое оружие, на котором смола ещё блестела от жара, и пошла навстречу Тумне.

Она не метнулась в сторону, не прикрыла голову и не стала защищать ребёнка, а выбрала самого крупного из нападавших и ударила ему в живот.

Тумна едва успел отвести остриё древком. Самка сразу изменила направление и ткнула снова. Он отступил на шаг, удивлённый сильнее, чем испуганный, а она попыталась добить движение третьим выпадом.

Я оказался между ними раньше, чем Тумна успел разозлиться.

Она ударила уже в меня, и камень прошёл возле левого бока. Я сбил древко своим копьём, перехватил его рукой и почувствовал, как маленькая самка тянет оружие обратно с такой яростью, будто рядом не лежали её убитые сородичи.

— Я как ты! — заорал я на нашем языке, понимая, что обычных слов не хватит. — Я хураа! Я из завтра! Я рождающийся всегда!

Последние понятия пришлось сопровождать жестами, которые обычному эргастеру ничего бы не объяснили: круг возвращения, указание назад через множество времён, потом на себя.

Она перестала тянуть копьё всего на мгновение. Но её взгляд изменился: она посмотрела не на моё оружие и не на лицо, а прямо мне в глаза, затем быстро повторила круговой жест «снова».

Этого хватило: слева подбежал Грунак и поднял копьё. Я отбил его наконечник в сторону. С другой стороны полез Тумна, всё ещё злой после её выпадов. Пришлось ударить древком уже его по рукам.

— Она моя! — крикнул я. — Беру себе! Остальные ваши!

Тумна замер и уставился на меня так, будто я решил завести гиену. Грунак возмущённо показал на лежащего ребёнка, потом на самку: зачем оставлять одну, если убили остальных?

Я указал на женщин, оставшихся позади, потом на себя и показал, что своих новых женщин отдал молодым мужчинам.

— Мне нужна женщина, а эту я уже беру себе, — закончил я объяснение. Тумна фыркнул, явно считая считал выбор крайне неудачным.

Когда мы вернулись к остальным, спор стал ещё неприятнее. Три женщины моей группы немедленно показали, что для появления новой женщины мне совсем не требовалось подбирать маленькую чужачку возле костра. Эна ткнула пальцем в собственную грудь, затем в меня и вопросительно подняла брови. Нааик оттолкнула её плечом и сделала тот же жест. Третья, Шрама — её эргастерское имя Айшш складывалось из «рана» и «волосы», потому что старый рубец уходил под волосы у виска, — просто поставила свой мешок рядом с моим.

Я показал всем троим, что решу потом, пока спасённая стояла возле меня, держала отобранное у неё копьё уже тупым концом вперёд и следила за каждым движением окружающих. Несколько мужчин всё ещё поглядывали на неё как на недоделанную часть добычи.

Я поднял своё чёрное копьё и предупредил, что тот, кто тронет её, больше не получит от меня чёрного оружия.

Это объяснение оказалось убедительнее всех остальных.

К вечеру убитых разделили. Я не участвовал, но и запрещать не стал. Для группы их мясо ничем не отличалось от мяса других чужаков, а пищи после перехода было не так много, чтобы выбрасывать её из-за моих воспоминаний о XXI веке.

Спасённой дали кусок бедра взрослой женщины. Я ожидал хотя бы паузы.

Она понюхала мясо, подержала над огнём, откусила и начала жевать.

Я сел напротив и показал вопросительный жест имени.

Она поняла вопрос, коснулась груди и произнесла хрипловатое «Мгра».

Одной рукой показала голову, другой напрягла предплечье: умная, сильная. Звуки выходили хуже, чем жесты. Её горло не было приспособлено к нашей речи так же хорошо, как моё.

Для себя я перевёл её имя как «Умница». Она ткнула пальцем в мою грудь и спросила:

— Хураа? — спросила она. Я ответил утвердительным жестом.

Мгра перестала жевать и несколько секунд смотрела на меня, потом показала женский жест, много еды, заботу и защиту.

Я уже знал, кого она имеет в виду, и назвал Аамму. Мгра улыбнулась и кивнула: значит, Счастье когда-то встретила и её.

Разговор пришлось продолжать жестами. Не теми простыми движениями, которыми пользовалась группа, а нашим старым языком реинкарнаторов, разросшимся за бесчисленные жизни. Мгра знала его хорошо. Она показала, что Аамму встречала очень давно. Потом назвала Сына Голоса и объяснила: три жизни назад, далеко на востоке, в Азии.