У нас имелась ещё одна особенность, которую замечали все соседи. Почти каждый взрослый носил плетёную широкополую шляпу. По краям я велел подвешивать маленькие косточки, и при ходьбе они качались возле лица и шеи. Мух это не уничтожало, но садиться им становилось заметно сложнее. За спинами у большинства висели плетёные сумки с двумя лямками. Соседи продолжали таскать вещи в кожаных мешках, на плечах и в руках и при каждой встрече разглядывали наши спины с тем выражением, с каким люди когда-то смотрели на новую модель телефона: пользоваться ещё не умеют, но уже понимают, что вещь удобная.

В тот день женщины нашли раскрытый термитник раньше, чем мужчины успели решить, куда идти дальше. После ночного дождя крылатые насекомые полезли наружу тысячами. Дети носились вокруг, подставляли ладони, хватали добычу прямо из воздуха и засовывали в рот. Эна, одна из старших женщин моей семьи, уселась возле выхода и собирала термитов спокойнее: снимала им крылья движением пальцев и складывала в плетёную чашу. Имя Эна было составлено из «ухо» и «рука». В детстве она первой реагировала на любой зов и успевала схватить ребёнка раньше остальных; с возрастом эта привычка превратилась в постоянную внимательность к тому, что происходит вокруг. Сейчас она дважды оттолкнула от отверстия самых жадных мальчишек, не повышая голоса, и продолжила работу, будто ничего не случилось.

Иикна сидел чуть в стороне и термитами почти не интересовался. Он был одним из молодых мужчин, уже достаточно взрослых для охоты, но пока без собственной женщины. Его имя означало «глаз-рука». Родители дали его задолго до того, как я заметил в нём что-нибудь необычное: ребёнком он мог долго смотреть, как взрослый завязывает ремень, раскалывает кость или снимает кору, а потом повторял движение почти без ошибок. Для его сородичей это было просто удачной детской особенностью. Для меня имя оказалось точнее, чем они могли предполагать.

Перед Иикной лежал небольшой кусок чёрного стеклянного камня, оставшийся после моей прошлой работы. Кусок был слишком мал для хорошего длинного наконечника, поэтому я отдал его без сожаления. Иикна уже отбил от него несколько тонких пластинок и теперь подбирал угол следующего удара. Он работал без спешки: поворачивал камень, проводил большим пальцем по площадке, снова менял положение и только потом ударял маленьким кварцевым отбойником.

Я подошёл, когда наконечник был почти готов. Взял его без просьбы, потому что между нами такая церемония была бессмысленна, и провёл пальцем вдоль края. Изделие получалось тоньше моего обычного наконечника при той же длине. Симметрия тоже была лучше. Самое неприятное обнаружилось, когда я посмотрел на негативы последних сколов: парень не случайно поймал удачный угол. Он последовательно вёл обработку так, чтобы следующий удар исправлял выступ, оставшийся после предыдущего.

Я вернул камень, показал жестом продолжать, и Иикна прищурился, словно ожидал, что я сейчас заберу редкий материал себе, потом снова занялся работой. Через несколько минут наконечник был готов. Я попросил его сделать ещё один из обычного светлого камня. Второй получился хуже, но всё равно аккуратнее большинства моих.

Это не было открытием технологии. Я знал способы обработки камня, которых здесь не знали даже самые умелые мастера. Но знание не делало мои пальцы безошибочными. Иикна чувствовал момент удара лучше меня. Пока я оценивал площадку сознательно, он иногда выбирал её почти сразу и попадал именно туда, куда хотел.

В следующие дни я специально ничего ему не объяснял. Хотел понять, что именно увидел: одну удачную работу или способность. Иикна продолжал охотиться, таскал мясо, ругался с младшим братом Тумной из-за еды и проиграл ему борьбу возле вечерней стоянки. Тумна, «земля-рука», получил своё имя за привычку ещё ребёнком копаться в почве и вытаскивать всё съедобное, что находилось под ней. Взрослым он стал широкоплечим и тяжёлым, поэтому в борьбе легко прижал Иикну к земле. Иикна не обиделся и через минуту уже сидел рядом и вычищал из волос пыль, пока Тумна доедал спорный кусок корня. Ничем, кроме работы руками, Иикна среди остальных не выделялся.

Через два перехода мы подошли к сухому руслу, которое служило границей между нашей землёй и участком соседей. Следы на песке появились ещё утром: взрослые мужчины, женщины, дети. Никто не пытался их скрывать. Соседи тоже знали, что мы рядом.

К руслу мы вышли не всей толпой. Женщины с маленькими детьми остались выше по склону, подростки держались возле них. Девять мужчин пошли вниз с копьями. У четверых были мои обсидиановые наконечники. Я своё чёрное копьё держал в правой руке, нож оставался в рюкзаке. Редкий камень я берег сильнее, чем окружающие понимали: сломать хороший наконечник можно за секунду, а до следующего известного мне источника было слишком далеко.

С противоположной стороны вышли восемь мужчин. Их вёл Хоиик, чьё имя соединяло зов движения и глаз: «тот, кто ведёт и смотрит». Я знал его много лет. Две женщины нашей группы родились у него, одна из моих прежних дочерей ушла к его младшему брату, а его старший сын когда-то едва не проткнул мне бедро в споре за тушу антилопы. Всё это не отменяло того, что первые минуты встречи мы могли начать настоящую драку.

Хоиик поднял копьё и низко выкрикнул вызов. Его мужчины разошлись шире. Мы ответили тем же. Тумна ударил древком по земле и показал зубы. Один из соседей сделал два шага вперёд, я выставил остриё на уровень его груди и не отступил. Он остановился, потому что проверка уже дала нужный ответ.

Никто из нас не хотел умирать. Именно поэтому всем требовалось убедиться, что другая сторона тоже способна убивать.

Напряжение стало спадать только после того, как Хоиик опустил копьё. Мы сделали то же самое. Женщины с обеих сторон начали подходить ближе, но всё ещё оставались за спинами мужчин.

Один из соседей, Наток — «рука-камень», высокий мужчина, который почти на каждой встрече пытался выменять хороший камень, — не сводил глаз с моего копья. Он уже видел такие наконечники раньше и однажды просил меня обменять чёрный камень на две хорошие шкуры. Тогда я отказал, а теперь он показывал на копьё и на молодую женщину за своей спиной.

Я поднял один палец и вопросительно указал на женщину. Наток подтвердил, и я засмеялся, прижал копьё к себе, и тогда он добавил вторую женщину.

Я показал на чёрный наконечник, затем на дальний путь, потом четыре пальца.

Наток замотал головой так резко, что его соседи зашумели. Наток предложил три, но я снова показал четыре и начал отходить к своим. Это было не театральное торговое представление: я действительно не собирался отдавать обсидиановое копьё дешевле. Сделать другое мог, но материал кончался.

Наток догнал меня двумя шагами, схватил за плечо и поднял четыре пальца.

Женщины не выглядели подарками, которые можно молча передать из рук в руки. Старшая сразу подошла к Тумне, потому что знала его по прежним встречам, осмотрела с головы до ног и только потом позволила ему взять свой мешок. Вторая долго спорила с отцом, пока тот не ударил ладонью по собственной груди и не указал на нашу сторону. Третья держалась спокойно, а четвёртая, самая молодая, смотрела на Иикну и явно не была уверена, что обмен улучшил её положение.

Я распределил их между четырьмя взрослыми молодыми мужчинами без женщин. Иикне досталась именно последняя. Её звали Пакшр — «ладонь-растение». Она с детства хорошо плела и могла определить пригодное волокно по одному касанию. Иикна протянул руку к её мешку. Пакшр отдала груз, но сразу показала, что не позволит ему идти впереди слишком далеко. Он пожал плечами и остался рядом.

Когда обмен закончился, Наток получил моё копьё и первым делом проверил остриё ногтем. Хоиик наблюдал за ним, потом посмотрел на меня и показал два пальца к глазам, а затем на мой рюкзак. Вопрос был понятен: есть ли ещё.

Я ответил жестом «мало», и это тоже было правдой.

Через несколько дней Иикна начал переделывать собственное копьё. Сначала я решил, что он просто сломал древко. Потом увидел короткую костяную вставку, которую он привязывал к передней части. Каменный наконечник сидел уже на ней, а сама вставка входила в вырез длинного древка и дополнительно стягивалась сухожилием.