Божиею поспе́шествующею милостию они, Николай II, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая, сидели в своём кабинете Александровского дворца в Царском Селе. Здесь, в этом самом месте, где им довёл Господь появиться на свет сорок восемь лет тому назад. Не в кабинете, конечно, родиться — во дворце. Кабинет — просто небольшая рабочая комната на втором этаже, пожалуй, последнее место, где самодержец чувствовал себя более-менее спокойно, где ему было почти уютно: письменный стол из карельской берёзы, книжные шкафы, портреты предков по стенам, икона Фёдоровской Божией Матери в красном углу. Пахло табаком и свечным воском.

Он читал свежие, доставленные только что, донесения из Ставки. Плохими новостями было поражение румын и возникшая серьёзная угроза для Бухареста. Хорошими — то, что Брусилову по-прежнему удавалось удерживать позиции. Были и неопределённые: Дума требовала «ответственного министерства», в очередной раз. Пустая была затея с этой Думой…

В дверь постучали, неожиданно резко и настойчиво, заставив хозяина кабинета, дворца и всей земли русской вздрогнуть.

— Войдите, — произнёс он.

Вошёл камердинер Волков, старый и знакомый, но выглядевший неожиданно взволнованным.

— Ваше Величество, Григорий Ефимович нижайше просит срочной аудиенции. Говорит — государственное дело жизни и смерти.

Николай нахмурился. Распутин обычно приходил к Александре Фёдоровне, к императрице. К нему, к «Папе» — крайне редко. И чаще всего с какой-то странной ерундой.

— Один?

— Никак нет, Ваше Величество. С генерал-майором Батюшиным из контрразведки Генштаба.

Царь встал, оправил мундир, стараясь удержать привычное невозмутимое, чуть усталое выражение на лице. Получалось, пожалуй, не очень — более нежданного дуэта для аудиенции ещё поискать.

— Проводите в Угловую гостиную. Я сейчас.

Они стояли посреди комнаты. Распутин — взъерошенный, бледный, глаза красные, сумасшедшие, снова бегали, словно не находя себе приюта. Батюшин — вытянувшись по стойке «смирно», с лицом белым, твёрдым и безжизненным, как у статуй в парке.

Государь вошёл. Они поклонились.

— Папа, милый мой, — начал Распутин, и голос его отчётливо дрожал. — Батюшка-Царь. Господь послал знамение. Откровение, в честности своей небывало жуткое, впервые с допотопных Библейских времён!

Николай опустился в кресло, изучая фигуры и лица посетителей. И лёгким, будто балетным, жестом велел продолжать.

Батюшин достал из папки листы, в чёрно-красных кляксах, и с каким-то скованным поклоном положил под руку помазанника Божьего. При этом пальцы его заметно дрожали. У контрразведчика? Что-то небывалое.

— Вот. Рукою русского солдата Фаддея писано, кровью его! На глазах офицера твоего, верного человека, Папа, нашего! Он самолично рядом стоял, — дрожащим голосом говорил Распутин. Почти плача.

Николай взял листы, начал читать. Лицо бледнело, сжимались челюсти, гуляли скулы. Руки задрожали и у него.

— Это… это бред, господа. Безумие.

— Увы, нет, Ваше Величество, — Батюшин шагнул вперёд. — Написанное здесь — не бред. Моим ведомством уже проверена и документально подтверждена часть полученных сведений. Этот солдат действительно знал то, что знают только в Ставке и при Генеральном штабе. Он уверенно изложил секретные планы, даты событий и имена агентов, какие никак не мог знать. Но знал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это, вернее всего, правда, Ваше Величество. Или… или что-то опасно, критически близкое к ней. Заговор существует и уже частично доказан. Предатели существуют. И если не начать действовать…

— Если не начать действовать — нас всех убьют, Папа! — Распутин взвыл, рухнув на колени. — Меня — сегодня, вас — через год-полтора с копейками. Маму, детей — всех. Всю Семью! Всю Россию сгубят, бесы!

Император молчал, перечитывая письмо, что лежало перед ним ним на безупречно отполированном глянце стола. Он не решался трогать его, чёрно-красно-бурое, руками, читая жуткие строки про своих детей. Про Алексея. Про девочек.

— Вы действительно предлагаете мне арестовать великого князя Николая Николаевича, господа? Генерала Алексеева?

— Так точно, Ваше Величество! — твёрдо сказал Батюшин. — Обыскать, допросить, проверить сведения всячески. Если невиновны — отпустить. Если виновны — судить. В соответствии с законами военного времени.

— Это… это же государственный переворот, — стараясь не выдавать эмоций, сказал Государь.

— Это спасение Отечества, — Распутин вскочил. — Батюшка, ты добрый, мягкий, христолюбивый. Но враги-то считают тебя слабым! Щенком, валенком! Надо показать им силу твою, нашу, русскую силу! Надо вдарить по ним, подлецам, первыми, сегодня, сейчас. Господь Бог-то умных по два раза не предупреждает!

Царь встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. За окном валил снег и ворочалась темнота, которую пронизывали привычные и тёплые огни Царского Села.

— Пригласите Александру Фёдоровну, — сказал он тихо.

Императрица вошла в Угловую гостиную уже через несколько минут, высокая, прямая, в тёмном платье с высоким воротником.

— Ники, что случилось?

— Прочти, — Николай протянул ей письмо.

Она читала, бледнея на глазах. Губы дрожали почти так же, как плясали листы в изящных пальцах. Дочитав, опустилась в кресло.

— Боже… Боже мой… Дети… Наши дети…

— Аликс, это может быть ложью, провокацией… — неуверенно, злясь на себя за свой голос, такой слабый при посетителях, проговорил Николай.

— Нет, — она подняла голову. Глаза горели яростью матери, узнавшей об угрозе детям. — Это правда. Я чувствую это. Григорий, ты веришь?

— Верю, Мама, — старец перекрестился. — Истинно верю! Ангела Господь милосердный послал, долго, ох, долго испытывал веру да терпение Папы, да вот, знать, уверился.

— Тогда нужно действовать, Ники, — она встала, подошла к мужу. — Действовать немедля, без жалости и сомнений. Ради наших детей и ради всей России. Я им такой судьбы не желаю!

Она махнула рукой, резко, порывисто, на висевший справа гобелен. Его преподнёс ко двору президент Франции Эмиль Лубе — французы всегда умели делать двусмысленные жесты и подарки. На нём была изображена королева Мария-Антуанетта с детьми: Марией Терезой, Людовиком Жозефом и Людовиком Карлом, тогда ещё живые и здоровые. Жозеф умер от чахотки перед самой революцией, Карла забили до смерти в тюрьме Тампль. Марии-Антуанетте шестнадцатого октября 1793 года отрубили голову. По слухам, поднимаясь на эшафот, она наступила на ногу палачу. И последней сказанной ей фразой была: «Простите меня, мсье, я не нарочно». Император, знавший, что его последними словами будут испуганно-растерянные «Что? Что⁈», вздрогнул, не в силах отвести глаз от королевы, её детей. И её платья, алого, как кровь.

Николай молчал, с тревогой глядя на изменившееся лицо императрицы, ставшее вдруг хищным. Не привычным плаксиво-капризным, не высокомерно-сухим, не истерично-нервным, а именно угрожающе-хищным. Потом кивнул.

— Господин генерал-майор.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— Назначаю Вас ответственным за проведение операции. В полномочиях не ограничиваю. Ситуация… ситуация небывалая, вами видите. Действуйте, Николай Степанович. Вызывайте командира лейб-гвардии, пусть блокируют дворец. Начальник дворцовой охраны пусть арестует любого, кто вызывает подозрения. Пригласите генерала Глобачёва, начальника охранного отделения, пусть поделится всеми имеющимися сведениями по каждому из фигурантов. Их, как я понимаю, довольно много.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— И ещё. Телеграмма от моего имени в Могилёв, в Ставку, генералу Алексееву, срочно. Прошу явиться в Царское Село для доклада немедленно.

— Так точно.

Батюшин вышел крайне быстрым шагом. Николай проследил, как закрылись за прямой спиной контрразведчика высокие двери, и повернулся к Распутину.