— Я не к тому, что Вы плохо шутите, а к тому, что банда по-прежнему на волне, вот и сходятся мысли у…

— Ну-ну, продолжай? — заинтересованно остановился я у двери своего кабинета.

— У нас! — вывернулась она. И широко улыбнулась, довольная собой.

— Молодец! Пригласи мне Стаса, пожалуйста, и Иваныча — кивнул я. Хотя дядя Саша уже выходил из коридора. Наверняка по камерам меня увидел.

— Ну что, какие новости у нас? — я сидел на подоконнике, прислонившись спиной к широкому откосу, глядя на то, как на манеже ипподрома гарцевали лошади. Или кони, с такого расстояния, наверное, только специалист бы различил.

— Ровно, Миш. Завтра младший Откат полетит с двумя пересадками в края экзотических фруктов и болезней. Папаня, видать, и на билетах решил сэкономить. Или поучить надумал сынулю, хоть и поздно, я думаю, — Иваныч сел в привычное кресло у стола для совещаний и повернулся на нём ко мне. На диване ему с протезом неудобно было, низковато.

— Да? Хорошо. В том смысле, что комбинат, выходит, без его чуткого руководства останется. Глядишь и поработает ещё. Этот бы точно всё запорол, а оставшееся продал, — проговорил я. Глядя на то, как шла, высоко вскидывая передние копыта, красивая гнедая лошадь. Или конь, да.

— К слову о комбинате. Леонидыч переговорить не против. Я бы советовал дня три выждать, да и встретиться. Такие два раза звать не станут, — серьёзно добавил подполковник.

— Три — много. Передай, что послезавтра было бы идеально. Стас, привет. Откат старший в гости вызывает, послезавтра ориентировочно. Набросай мне на листочке, про что было бы кстати с ним поговорить. В контексте того, что они нам немного за шиворот наплевали, а в следующем году внезапно нагрянут выборы. Думаю, Сергей Леонидович будет более склонен к компромиссам, чем обычно.

— Так, — привычно отозвался Стас, и тут же принялся набрасывать пометки на листе. Верхнем из трёх, которые так же привычно вытянул из лотка.

Я глянул на это мельком, оторвавшись наконец от гарцевавших животных на манеже. И подумал о том, что обсессивно-компульсивные расстройства гораздо лучше иных-прочих. Потому что более предсказуемые. Если всё идёт по схемам-планам-ритуалам, то и результат известен заранее. Не то, что всякая эзотерически-маниакально-депрессивная хрень, которую ни самому не понять, ни другим не рассказать. Как геморрой в том старом анекдоте, не болезнь, а чёрт знает что — ни самому посмотреть, ни людям показать.

— Про прабабку удалось чего-то нарыть, дядь Саш? — под шуршание Стасова «Паркера» по бумаге спросил я. Тщательно сохраняя в голосе равнодушие и незаинтересованность.

— Не много пока, Миш. Там под грифами почти всё, — ответил Иваныч. Со значением так ответил.

— До сих пор? — уточнил я.

— Там основная масса — бессрочные. Я таких и не встречал раньше. Но из того, что в доступе, слушай.

Рассказ подполковника отодвинул меня от подоконника и посадил напротив него. Заставив вглядываться и вслушиваться по-старому, по-Петелински, ловить малейшие нюансы мимики и интонации. Помогая формировать картинку. Но напрочь разваливая образ равнодушного и незаинтересованного. Стас отложил ручку. И, кажется, иногда заикался даже молча.

— Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, аттестат об образовании выдан в уездном городе Бежецке. По приезду в Петроград поступила на службу во Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Далее служба в Объединённом государственном политическом управлении при Совнаркоме СССР, спецотдел. Данные о местонахождении в общей сложности на протяжение двадцати пяти лет засекречены. Профиль работы — тоже. Сведения о семейном положении и родственниках — тоже. Если бы не то завещание с квартирой, хрен бы кто связал Круглову и Петелиных. Последние годы жизни провела в Калинине-Твери, работая в должности заместителя начальника бюро судебно-медицинской экспертизы, а после — бюро медико-социальной экспертизы. Пользовалась авторитетом и уважением среди коллег. Получала индивидуальную пенсию. Малообщительна, в быту скромна. Скончалась в девяностом году, в возрасте семидесяти семи лет, если доступные данные верны. Похоронена на Дмитрово-Черкассах. Доклад окончил.

Точку в докладе поставил неожиданно Стасов «Паркер», скатившийся на пол. Грохнувший о паркет так, что вздрогнули мы трое совершенно одинаково. И штатский юрист-заика, и не раз обстрелянный отставной подполковник, и Миха Петля, массовик-затейник, культорг, и, как выяснилось, правнук очень загадочной прабабки.

Всё, что выкатили на-гора́ по новым вводным обе памяти, говорило много путанного, но мало конкретного. И о том, что в Союзе тоже изучали всякую чертовщину, как и немцы в их «Аненербе». Только об этом было очень мало фактов. И о том, что ключевыми фигурами в том странном и страшном спецотделе ОГПУ были Глеб Иванович Бокий и Александр Васильевич Барченко. Недавно делали квест по загадкам и мистике, катали заинтересованных к таинственной «Кольской сверхглубокой шахте». Там по сценарию выходило, что дыру к сердцу планеты начали ковырять как раз по приказу Берии, а ему посоветовал тот самый Бокий. Все гости радостно поверили. Ни один не совместил в уме материалы из раздатки, где было русским по белому написано, что Глеб Иванович был расстрелян в 1937 году, Лаврентий Павлович в 1953 году, а шахту начали бурить в 1970-м. Будто все были совершенно уверены в бессмертии людей с чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами.

Или в том, что они, верные сыны революции, умели путешествовать во времени.

Стас в четвёртый раз пытался попасть ручкой в колпачок. Мы с Иванычем смотрели за его движениями, как заворожённые. О чём думали эти двое, я, понятное дело, не догадывался. А сам думал о том, что и как буду отвечать тем, кто придёт спрашивать. Если выяснится, что дядя Саша задавал вопросы про прабабушку чересчур приметно. А ещё о том, что ни один из трёх маршрутов и пунктов назначения для тех, кто решил поиграть с несопоставимыми величинами, мне по-прежнему не подходил. Не ко времени и не к месту мне были ни могила, ни тюрьма, ни дурдом. Потому что мне совсем недавно, вот только что буквально, слишком сильно начало нравиться моё настоящее. И я, кажется, знал, как сделать ещё лучше и его, и будущее. Не знаю уж, как там было у чекистов и прочих искателей Шамбалы, но я в прошлом был уже дважды. И вот прямо всем сердцем чуял, что у меня там ещё оставались незавершённые дела.

— Стас, принеси мне контракты за этот год и прошлогодние, с сентября, — попросил я, вроде бы, тихо и спокойно, но юрист дёрнулся. Правда, тут же собрался, кивнул и вышел, задвинув привычно кресло.

— Дядь Са-а-аш… А ты вопросы эти, про бабулю-покойницу, кому задавал? И… как? — уставился я опять на Иваныча.

— Ну ты совсем-то «сапога» из меня не делай, Миш, — спокойно отозвался он. — Я как первую пометку на документах увидел, так сразу интерес-то и приподутратил. И больше конкретно бывшим начальником областного бюро судмедэкспертизы не интересовался.

Должность он назвал раздельно, медленно. Вроде как, чтобы даже я понял, что справки он наводил о начальнике, а не о зам начальника. А старушка с неожиданными пометками просто мимо крокодила, как в одной книжке было написано. Я кивнул, давая понять, что подобную осмотрительность оценил и одобряю.

— Там, думаю, какие-нибудь флажки-маячки стоят кругом, как у жерлиц на зимней рыбалке. Чуть потянул — хлоп! И флажок махнул, — продолжил он.

— Или пулька вылетела, — таким же спокойным тоном перебил я.

— Ну… ну я не стал бы и такого варианта исключать. Потому и заглядывал не туда, где можно было на флажки те напороться.

— А ты много их видал, тех флажков? Знаешь, кто, на кого и как их ставит?

Он опустил глаза и покачал головой отрицательно. Сильный, верный, надёжный воин. Но воин. Не чекист.

— Значит, чисто гипотетически сюда в любой момент могут нагрянуть скучные дяденьки, и я с ними на скучной машинке поеду в нарядный домик с колоннами на набережной, — резюмировал я. Без обиды или тем более злобы, просто констатируя факт.