На последних словах я принял вид не то наследного принца, не то ещё какой-то очень важной персоны, которую абсолютно точно следовало беречь и не давать расшибаться об пол. Таня несмело улыбнулась.

— Вот это другое дело. А поплачем мы, если через восемнадцать оставшихся попыток спросим у ясеня, и он не ответит. Или ответит ту же хреновину, что и сегодня. Вот тогда обнимемся и горько зарыдаем, договорились? А до той поры собираемся — и разбираемся.

— Хорошо, — кивнула она уже гораздо увереннее.

— Вот и отлично. А теперь проведи инвентаризацию аптечки и скажи мне, сколько ещё раз ты сможешь поставить меня на ноги?

Конечно, меня совершенно не беспокоило количество ведьминых зелий. Но Танюху точно надо было чем-то занять, переключить на что-то менее энергозатратное, чем попытки понять происходящее, тем более такое. Я бы и сам, откровенно говоря, с радостью сел посчитать ампулки-пузырёчки. Но пока было рано. Нужно сперва было проверить сундучок прадеда повнимательнее. Мало ли, чего ещё могло быть там зашито за подкладкой?

Напевая вполголоса про то, что всем глубоко безразлично, какие цветы растут на нейтральных полосах, подцепил ткань на нижней части ящичка. И она тоже отошла почти сразу. Но под ней ничего не оказалось, кроме дощечек, из которых был набран сам сундук. Осмотрев внутренности ковчега с «Георгием» и тайным пакетом, изучив внимательно, даже на просвет, обе части обивки и кисет, понял: помянутый бабкой францисканец снова оказался прав. Не стоило плодить сущности. Тем более, что загадок и без того оказалось более чем достаточно.

Ноги вполне расходились, хотя плясать по-прежнему вряд ли стоило. Медленно, как инвалид, сделал три ходки на двор, натащив дров. Порадовавшись попутно тому, что их там вдоль стены оставалось ещё кубометра четыре, сухих, отлежавшихся за десятки лет, но не поеденных короедами или ещё какой-нибудь заразой. Охапки складывал в сенях так, чтоб ходить не мешали, но были под рукой. Чтобы Танюхе, приди нужда топить самой, не надо было бегать туда-сюда. Мысли о том, что нужда скорее всего придёт, и уже утром, гнал старательно. Ещё сильнее отгонял те, что уверяли: шесть-семь подобных переходов — и ей проще будет спалить к чёртовой матери старый дом вместе с печкой и медным чайником. И тем, что останется от Михи Петли. Если что-то останется.

Её осмотр колдовской аптечки дал именно такие результаты. Воскресить меня удастся не больше семи раз. Дальше — или возвращаться в Тверь, в надежде на то, что за семь этих петель мы не потеряли ни прабабушку, ни закрытый посёлок, или ложиться да помирать. Ну, в том случае, если не удастся сделать это раньше. А на то, чтоб успеть досрочно, были все шансы. Притом вполне ощутимые, как шрамы на животе, груди, плече и спине.

— Может, завтра? — неуверенно предложила Таня, вернувшись из сеней со шкворчавшей сковородкой.

Я стоял у стены горницы, глядя на фотокарточку. Отмечая новые детали. Приглядываясь внимательнее к прадеду, которого недавно узнал с неожиданной стороны.

— Можно и завтра. Но начнём сегодня. Ты ляг поспи после ужина, Тань. Проснёшься — ещё про прадедушку поговорим. Про Авдотью Романовну расскажешь. Ты, так уж вышло, лучше меня её знаешь. Ну, дольше точно, — не сводя глаз с фото, ответил я.

— Дольше точно, — эхом отозвалась внучка бабы Яги. Подойдя и тоже начав всматриваться в старый снимок. — О чём думаешь?

— Думаю, что жизнь у прадеда была непростая. И служба. И знал он наверняка гораздо больше, чем Дуняше говорил и писал. И кажется мне, что план наш, а точнее их, поменяется, — глядя в глаза шатбс-ротмистру, предположил я.

— А… как? — тихо спросила она.

— А пёс его знает, Танюх. Да ещё, пожалуй, Время. И вон тот молодец-преображенец, тайный воин, — кивнул я на прадеда. И вздрогнул. Потому что мне показалось, что он кивнул мне в ответ.

Натопили жарко, можно было без свитеров ходить в доме, в одних футболках. Танина смотрелась на ней нормально, а вот моя — так, будто я носил исключительно «оверсайз», на вырост, не свой размер. И это добавляло сомнений. Или наоборот уверенности в том, что ещё шесть-семь переходов — и я просто физически исчезну. Усохну. Или растворюсь, стеку кислым холодным по́том сквозь панцирную сетку и доски пола. Впитаюсь в землю. И буду ночами заунывно выть в подвале бестелесной тенью, заплутавшей во Времени. Раньше я не любил мистики и всякой прочей паранормальщины. Не любил я их и теперь. Но беда была в том, что очень уж сильно получилось в них запутаться. И вырваться из этой петли можно было, лишь развязав несколько узлов в прошлом. Или навязав новых.

— А сейчас о чём думаешь, Миш? — спросила Таня. На часах было почти четыре часа утра. Я допивал вторую чашку отвара мёртвых листьев на мёртвой воде, прислушиваясь к ощущениям. Казалось, что язык стал чуть неметь. Значит, скоро начнёт клонить в сон. Пора лезть на печку.

— Думаю, Тань, о том, что это ж надо было так влипнуть. По прямой если смотреть, не кругами-петлями этими, то ведь недели две прошло с того дня, как я уехал из Твери, оставив дом и жену. Бывшую жену. А сколько всего навертелось за это время, — вздохнул я.

— Трудно поверить, — задумчиво кивнула она. — Но баба Дуня говорила, что это всё от избытка ума, или от дурости. Она и то, и другое считала вредным и опасным.

— Ну, избыток ума мне вряд ли грозит, а вот с дуростью проблем нет, — невесело ухмыльнулся я.

— Вот с прадедушкой на этот счёт и поговори, — подняла глаза Таня. Она за этот долгий вечер почти каждую фразу сводила к ним, к Дуняше и Фаддею. Который оказался Михаилом. И был ли он Фаддеевым — тоже наверняка большой вопрос.

Я молча кивнул, не убирая грустноватой улыбки. Да, вопросов к штабс-ротмистру накопилось с горой. И ответы на них явно позволили бы мне стать известным и уважаемым в российском и мировом исторических сообществах. Ну, или очередным городским сумасшедшим от науки. Интересно, сколько их, таких, кто узнавал правду или находил доказательства невероятных версий прошлого? Довелось ли кому-то из них прожить жизнь мирно и спокойно? Вряд ли я это когда-нибудь выясню. Да и зачем мне это? Хватит и имеющихся загадок. И, пожалуй, главная из них была о том, как спросить о чём-то того, чьё сознание ты вытеснил своим. У меня, конечно, было не так много данных для вдумчивого анализа. Но ни трёхлетний Мишутка, ни Мишка-первоклашка, ни юный Миха Петля как-то не особо делились памятями и рассуждениями. Кроме, пожалуй, Мишутки, что рыдал взахлёб, обнимая мамины ноги. И то лишь потому, что внутри него был взрослый я. Не прятавшийся тогда за вечной равнодушной маской.

То, что могла принести память других, как после рукопожатий с Тюрей и Спицей, Стасом и Иванычем, дантистом Игорем, я помнил прекрасно. В основном благодаря мучительной, острой боли, с которой, наверное, разворачивались и разрастались с невозможной скоростью в голове новые нейроны, наплевав на то, что в одной черепной коробке не было места для трёх памятей. И повторять эти опыты было страшновато, потому что с каждым разом боль становилась сильнее. Бедная баба Дуня.

При мыслях о ней, я повернулся к стене с фотографией. К отправной точке предстоявшего перехода. Чувствуя, как всё сильнее немеет слизистая во рту, как замедляется дыхание. Глядя в такие знакомые, но такие невозможно молодые серые глаза. Понимая, что Время есть всегда. И вот именно сейчас Оно подошло к тому моменту, когда ему предстояло сделать новую петлю. Чтобы дать мне добраться до нужных узлов.

На печку я еле влез, жестом показав Тане, чтобы не вставала из-за стола. И запретив себе смотреть на её бледное лицо и широко раскрытые глаза. Перестав даже про себя называть её по имени и думать о чём угодно, кроме красивой молодой пары из истощённого ранением и болезнью прадеда и юной стройной красавицы-прабабушки. Которые могли стать счастливой семьёй. Но остались лишь оттиском на старой бумаге, где контуры размывались, выходя за границы овала.