Крест стоял так же, как и все прошедшие годы. Один раз только пришлось привезти новых мастеров, чтобы нормально залили бетонную подушку, не жалея раствора. С тех пор обелиск был точной копией Кирюхи при жизни: стоял и не падал, был крепким и надёжным.

Снежок, что шёл пару раз с того времени, как я проезжал тут, ещё оставался кое-где шапками на ветвях ёлок. Плотные сугробы грозили дождаться мая. Но тропинка к кресту была чистой, будто совсем недавно кто-то прошёлся здесь с лопаткой. Хотя, судя по полоскам на насте и тому, как лежал снег по краям, скорее с метлой.

— Привет, Миш, — раздался голос из-за креста.

И я сперва сжал в кармане нож и повернул корпус, выставляя вперёд левое плечо. И только потом узнал его.

— Привет, Танюх. Заикой сделаешь когда-нибудь.

— Тебя пугать — зря время тратить. Он всегда так говорил, — она вышла из-под ёлок, погладив по пути перекладину обелиска. Жестом, от которого меня едва не тряхнуло.

— Давно ждёшь? — мой идиотский вопрос был адресован вышедшей из лесу ведьме.

— Полчаса где-то. Пробки на Калининском? — вполне симметричный вопрос вернулся от неё же.

— Да не говори. Понапокупают машин, ни проехать, ни пройти, — согласился я. — Давай, вылезай, пошли греться. Нам ещё ехать и ехать, а темнота уже — хоть глаз выколи.

Генеральный директор пиар-агентства отпустил в кармане выкидной нож и протянул руку, помогая даме выйти. Выйти из тёмного леса, из-под чёрных ёлок. Даме, которая двадцать с лишним лет как была признана умершей.

Мы поднялись на невысокую насыпь и я открыл ей дверь, поддержав под локоть невесту мёртвого друга.

— А это кому? — спросила Таня, пока я возился со ставшим вдруг внезапно неудобным ремнём безопасности. Будто Рома сбрасывал упряжь, отказываясь ехать дальше.

Я проследил за направлением её взгляда. На задний диван, где рядом с моими манатками стояла заботливо пристёгнутая коробка с тортом. С одной стороны её донельзя по-джентльменски поддерживал пакет, одна из ручек которого опустилась вниз, как бретелька платья. Из пакета кокетливо выглядывала бутылка сладкого розового игристого. За ней нетерпеливо толпилась вторая. «Мюзле» — вспомнилось вдруг не ко времени название этой проволочки на пробке. Ещё какое мюзле…

— Это, выходит, тебе, — стараясь не подавать виду, что ситуация беспощадно продолжала наращивать идиотизм, ответил я.

— А куда мы едем? — настороженность в голосе Таньки почувствовал бы только тот, кто хорошо знал её. Кирюха, я или Света.

— Короче. Баба Дуня вчера изложила диспозицию… — начал было я.

— Да успокойся ты, Миш! Я пошутила. Всё я знаю, — улыбнулась она. — Просто думала, что ты найдёшь, кому отдать реквизит, чтоб не катить всю эту роскошь в морозную даль.

Я присмотрелся к выражению её лица, одолев-таки проклятый ремень, который щёлкнул в замке недовольно. Таня искренне старалась выглядеть так, как раньше. Точно так же говорила, с той же самой мимикой и жестами. Только улыбалась немного иначе. Наверное, из-за того, что давно не практиковалась. Очень давно.

— С вами, ведьмами, с ума сойдёшь, — буркнул я. — То из могил лезете, то из лесу — не отмашешься ничем. И шутки у вас дурацкие.

— Поехали уже, Петля. Заводи бибику, — и она рассмеялась почти так же, как я помнил. И Кирюхину фразочку проговорила уже, кажется, не с такой грустью.

Рома докатил нас до Романово, где стало посветлее и значительно побыстрее: платный участок дороги, фонари, чистый асфальт. Кто бы знал раньше, что и за это придётся платить? Того и гляди воздух платным сделают. Я хмурился, Таня молчала, глядя в правое стекло. За которым не было ровным счётом ничего интересного. Всё интересное явно было впереди. Только вот понять, насколько страшное, и сбудется ли, было невозможно.

— Заведи музыку, что ли, Тань, — попросил я, устав слушать ровный, но будто бы обиженный гул двигателя.

Она присмотрелась к панели, ткнула кнопку. И я всё-таки вздрогнул.

Я помнил эту песню. Её теперь нечасто передавали по радио, а просто так слушать её я не мог давным-давно. Картинки из обеих памятей, совершенно идентичные друг другу, неслись перед глазами, как дорога, что убегала под капот. Это был второй год. Две тысячи второй. Свадьба одного из общих друзей. Отмечали в актовом зале родной четырнадцатой школы, которую не так давно закончили мы с Кирюхой и Лёха, жених. И буквально вот-вот, всего несколько месяцев назад, Маша, невеста. Народу было немного по тогдашним меркам, полсотни человек, из которых основная масса — родня невесты, съехавшаяся в Тверь на праздник со всего севера Тверской и юга Вологодской областей. После ЗАГСа, венчания, катания по городу с посещением набережной и путевого дворца, прогулок в горсаду и непременным фотографированием всех и везде, после застолья начались и танцы. Планировали было начаться и драки, непременные атрибуты свадеб с участием родни с периферии. Но друзья жениха не для того выросли в Твери и ходили в секции, чтобы уступать сельскому десанту. Несмотря даже на поддержку вполне себе взрослой родни из не самых удобных весовых категорий, с драками не получилось. Привычные ко всему жёны и подруги споро залили травмированные кулаки и лица. Спортсмены приступили к тушению пожаров в душах, принимая то же самое средство вовнутрь. Через некоторое время заиграли и огромные гробы колонок, доставленные в столовую из актового зала.

Мы тогда только недавно стали встречаться, или по-тогдашнему — гулять со Светкой. Кирюха с Таней уже подумывали о том, чтоб начать снимать квартиру. Деньги начинали появляться, но их осмотрительность, такая неявная у него и такая крепкая и надёжная у неё, говорили, что надо бы повременить, подкопить либо на несколько месяцев аренды, либо, чем чёрт не шутит, на первоначальный взнос на свою собственную. В том, что у них всё будет хорошо, не было никаких сомнений. Мы с ним выбирались из любых передряг. Девчата любили нас, мы — их. Впереди было необъятное светлое и радостное будущее. Через полтора года Кирюхи не стало.

А тогда, счастливые и весёлые, мы не смогли усидеть за столом. Пел какой-то итальянец и американка с узнаваемым носом, голосом и исконно американской фамилией Саркисян. Мне не особо нравилось, когда в дуэте женский голос ниже мужского. И когда мужчина моложе женщины. Наверное, это было исключением из правил. Мы не танцевали. Мы летели. Мы парили, растворяясь в счастливых глазах подруг. Бархат голоса певицы был пушистыми облаками, по которым мы кружились. И только душный Миха Петля продолжал поглядывать время от времени по сторонам. И вслушивался в текст, переводя его автоматически. Поражаясь тому, о чём пела очень взрослая певица и актриса. О том, что любовь — это самая сильная боль, которую не исцелить. Что главное — не продать душу. И всё, что можно сделать — это получить жизнь и прожить её, не отпуская*.

* Eros Ramazzotti Cher — Più Che Puoi: https://vkvideo.ru/video-233283003_456239179

Когда замолчали огромные древние колонки, тишина длилась несколько секунд. Несколько долгих секунд, на протяжение которых мы смотрели в глаза любимым. И были совершенно счастливы. А потом гости заорали и захлопали так, что вся школа заходила ходуном. А Лёха потом едва ли не с обидой высказывал нам, что их с невестой первый вальс получился хуже, хотя они репетировали три недели. Это была суббота, девятнадцатое октября. Через четыре дня молодая семья поехала в Москву. Одним из мест посещения был мюзикл «Норд-Ост», на который редким чудом удалось урвать билеты… Прожить эту жизнь — это всё, что ты можешь, певица была права. Просто кому-то жизнь достаётся до обидного короткой.

Когда отзвучали последние ноты, я рискнул повернуть голову на Таню. Свет, тёплый оранжевый свет проносившихся фонарей осветил серебристые дорожки на её щеках. Тёмные капли на ткани пуховика смотрелись следами от пуль. Неподвижная, она, кажется, не дышала. А потом судорожно втянула воздух, обнимая себя за плечи.