— А что будет там, откуда я ушёл? — этот вопрос волновал сильнее того, откуда взялась логика.

— А тебе к чему? Хорошо ли там, где нас нет, плохо ли — нам-то какое дело? Нас же там нет, — развела руками бабуля-генерал. И я не смог с ней поспорить.

— Баб Дунь… А если я, например, гипотетически чисто, попаду ещё раз в прошлое. И даже в тот самый его отрезок, где смогу спасти Кирюху… Об этом же не узнаешь ни ты, ни Таня? Ни даже я. Если какой-то «я» в принципе тут останусь.

— Всё так, Миша, всё так, — судя по лицу товарища генерала–лейтенанта, беседа мало того, что представляла для неё интерес, но и доставляла удовольствие. Почему? «Потому что шла так, как бабке было надо» — вылезло опять рациональное мышление.

— Тогда зачем?.. — продолжить, завершить, оформить корректно этот вопрос я не смог. Просто беспомощно посмотрев на Танюху. На её улыбку. Сквозь слёзы.

— А вот это, внучок, самый главный секрет и есть, — проговорила мёртвая бабушка. — В том он, Миша, что на самом деле должно двигать вперёд прогресс, науку, мироздание. И само Время. Не идеалы, Мишаня, какими бы светлыми и гуманистическими они ни были. И не вера, хоть в те самые идеалы, хоть в кого хошь.

— А чего тогда? — ещё сильнее растерялся я. Хотя обе памяти мои давали совершенно определённый ответ на этот краеугольный вопрос. О том, что же именно привело меня сюда. А до этого — на кладбище. А ещё раньше — на Чайковского, 44. К живым родителям. Но сам я будто снова не мог ни признаться в этом себе, ни даже сказать вслух.

— Любовь, Петля. Любовь, — произнесла Таня. А прабабка лишь кивнула утвердительно. И на лице её были гордость и горечь. Но гордости было больше.

Мы посидели ещё некоторое время, но сложных разговоров уже не вели, ни научных, ни исторических, ни философских. Потому что всё, видимо, было уже сказано. Дело, как водится, оставалось за малым. Изменить прошлое. И понять, какое мнение по поводу Танюхиной любви имели американцы, китайские и, возможно, иранские товарищи. Не говоря уж о наших, родных.

Но на наводящие вопросы на этот счёт бабуля то отшучивалась какими-то древними прибаутками, то переводила разговор в другое русло. Давая понять, видимо, что для него было не место. Или не Время. Которое я, кажется, тоже начал вежливо именовать именно так, с заглавной буквы.

Утром я проснулся, удивляясь себе самому. Тело будто и впрямь вчера, как в сказках, побывало в котлах с кипятком, ледяной водой и кипящим молоком. Странно, в молодости ты не чувствуешь этого, самонадеянно воспринимая такие подарки Вселенной, как данность. И лишь с возрастом некоторые начинают понимать старика Эпикура, говорившего, что для счaстья нужно совсем немного — это тело, не страдающee от боли, и душа, свободнaя от тревог. Его науку мне объяснял в марийских дебрях тот самый Рудияр, человек редкой по нынешним временам настойчивости и самообладания. Он говорил о том, как переврали и извратили учение последователи Эпикура, представив его банальным бегством от реальности, стремлением к наслаждениям и пустой, но красивой жизни. Общество потребления шагало по Земле давно, очень давно. А вот философия венаторианства появилась по меркам человечества буквально только что. Но мне нравилась своей прямотой и открытостью, такими же, как у её основоположника, черемисского шамана, тренера по групповому мордобою.

Не то, чтобы в свои сорок с копейками я чувствовал себя старой развалиной. Ну, по крайней мере, не всегда. Но это случалось уже значительно чаще, чем раньше — пятый десяток, как-никак. И уже поглядывал на мужиков «за полста» в зале без удивления, зато с пониманием. Сам только вот пока не дошёл до занятий спортом на постоянной основе. И, кажется, имел все шансы не дойти. По крайней мере, в этой версии развития событий.

Комната, которую вчера особо изучать не было ни времени, ни желания, напоминала стандартный гостиничный номер, советский. Только мебель была получше. И, как выяснилось, сантехника. Всегда почему-то удивляли ванные комнаты, отделанные кафелем, в старых деревянных домах — это же тяжело, нагрузка на лаги и пол какая. Но на этот раз не удивился, приняв душ с комфортом и удовольствием. Удивился, пожалуй, только тому, что шкура была цела и на месте. После вчерашних веников, будто из «колючки-"егозы», ожидал худшего.

— О, а вот и Мишаня проснулся! С добрым утром, внучок!

Бабуля-генерал восседала во главе большого стола в светлом зале, куда привёл коридорчик из моей гостевой спальни. С направлением ошибиться было невозможно: ароматы жареной грудинки и кофе направили бы любого, хоть слепого, хоть мёртвого.

— Садись, Миш. Чай, кофе? — уточнила Таня, что как раз поставила перед бабой Дуней плошку с, кажется, овсянкой, на которую старуха покосилась страдальчески.

— Чаю, Тань, спасибо. И доброе утро, да, — опомнился я, садясь за стол, повинуясь царственному жесту судмедэксперта-покойницы.

— Как спалось? Кошмары не мучали? — она отпила чего-то, по цвету напоминавшего зелёный чай.

— Спасибо, отлично спал. Вообще ничего не передавали во сне, лёг — как из розетки выдернули, — признался я, встречая большую тарелку в руках Танюхи с неожиданным энтузиазмом. Нет, плотно позавтракать я любил всегда. Но с тех пор, как появился Петя, Алина взялась следить за фигурой и ела по утрам какое-то сено и колючую дрянь с кефиром, а чтоб, к примеру, колбаски варёной пару ломтей с палец толщиной обжарить с яичком — этого уже не было. Я старался поддерживать её. Зачем-то.

— Значит, ладно всё прошло, успели мы. Повезло, — довольно сообщила бабушка, поглядывая на меня как-то очень уж внимательно, оценивающе. Я едва не поёжился. Не привык по утрам к таким взглядам от судмедэкспертов. И генералов-лейтенантов.

— Так, ты ешь давай пока, а я расскажу ещё чуток. Не о прошлом, не боИсь! О настоящем. Ну, и о будущем, если вдруг и до него речь дойдёт.

Но баба Дуня не угадала. Или знала, но не сказала. Речь коснулась и прошлого тоже. Поглаживая Кощея, что вдруг возник у неё на коленях сам собой, из ниоткуда, она говорила… как добрая старая бабушка. Но меня не оставляло ощущение, что это был процесс вербовки.

Не замечая вкуса грудинки, которая сперва казалась такой сочной и аппетитной, я слушал, так скажем, дополнительные вводные. И петелинская логика согласно кивала головой, подтверждая обоснованность бабулиной.

Полежать на печке можно было ровно двадцать один раз.

— После двадцать первого перехода… — голос доброй бабушки помертвел. — Сознание навсегда оказывается запечатлённым в текущем времени. Не может больше путешествовать. Привязывается, сидит, как собака на цепи.

Она замолчала, а кот взрыкнул, глянув на меня зло. Потом продолжила, и в голосе её появились нотки, которые я раньше уже слышал, но не в такой концентрации. Скорбь оттеняла безнадёжность. Или наоборот.

— Я переживала, — сказала она тихо. — Когда поняла, что больше не могу влиять на будущее. Пусть в одном-единственном его варианте. Я была в разных, Миша, мне есть, с чем сравнивать. Но осталась здесь. Где Союз распался. Где у меня почти не осталось родни… кроме двух внучек и семьи одной из них.

— Были лучше варианты? — я старался спрашивать ровно, без эмоций, как у риелтора, что показывает квартиру. Но даже у меня, культорга со стажем, не вышло.

— Всякие, Мишаня, были. Один, помню, уж на что хорош был, на что хорош… Рыдала в три ручья неделю, как вернулась. То, что нужно было, сделала, приказ выполнила, а горевала — хоть в петлю лезь. Там, Миша, в том варианте, Зиновьев, Григорий Евсеевич, многое успел. А вот его перед товарищем Сталиным очернить да опозорить не успели. И вышел самый настоящий коммунистический интернационал. От Японии до Португалии каждый твёрдо верил в дело марксизма-ленинизма. Латиноамериканские и африканские товарищи с нашей помощью стойко противостояли буржуазии. На закончили наши дивизии поход на Тихом океане…