— Я-то, бывало, мог и начальству по умным лбам настучать, и поругаться от души. Потом, случалось, и без работы оставался. А как Мишка родился — понял ту мудрость, что каждому дереву с начала времён доступна. Поздно, наверное, но уж как смог. Тут, Петя, главное не ошибиться.

Сын явно за мыслью следил пристально. Но папа умел завернуть так, что поди уследи. Как за той самой нитью на станке.

— И в те года, о каких речь идёт, правильно отец твой говорит, больше шансов с таким богатством было под землю лечь, да ещё хорошо, если сразу всем. Как подумаю, что тогдашние ухари могли с Леной да Мишей сделать, сунься я к каким барыгам с такой монеткой… — он передёрнул плечами. Я думал о том же самом.

— Так что очень свезло нам всем, ребята, что памятка Авдотьи Романовны до сих пор… под Москвой сохранилась. Что сберёг нам её гость столичный, с двойным дном который.

А я подумал о том, что в той, прежней моей памяти, нанятые Алиной, но оплаченные мной мастера поступили гораздо проще. Они тупо залили полы бетоном, прямо поверх паркетной доски и линолеума, кинули сверху подложку и настелили ламинат и новую плитку. Я тогда был, кажется, как раз на том самом Русском Севере, откуда родом были чудесные, будто живые иконы, с которых не сводила глаз мама. Команда одного банка отрабатывала там тимбилдинг. А наше агентство — свой гонорар.

— Вот что, Петелины, — отец чуть прихлопнул ладонями по столешнице. — Я думаю, всё это волшебство, помимо образо́в, пусть лежит, где и лежало. Ты, Миш, возьми по монетке, да осторожно поспрошай у тех, за кого Саша поручится.

Да, я познакомил их с Иванычем. И — да, они подружились с ним ещё лучше, чем я. Возрастом ближе были один к другому, старой советской школой, потому и говорили на одном языке и одними словами.

— Если даст он добро — сам реши, что со всем этим делать. У нас-то с матерью ни фирмы нет, ни обязательств особо никаких. Да и планов, говоря откровенно. Поживём, сколько Бог даст. Вам с Петюней нужнее. Миш, ты чего? — удивлённо спросил вдруг он.

Раньше я на такой вопрос вскидывался, начиная вспоминать, «что же это именно я?». За что мог заслужить такой вопрос от по-семейному внимательного отца? И чаще всего находилось в памяти что-то такое, за что мог. И случалось, что мне за это бывало стыдно. Не за свои поступки и действия, в основном, а за то, что об этом стало известно ему. И он мог расстроиться. Расстраивать их с мамой я терпеть не мог с раннего детства. Но сейчас даже не вздрогнул. Потому что его неожиданная фраза про «поживём, сколько Бог даст» стеганула будто кнутом по мозгам, в том самом месте, где они болели со времени встречи сперва со Шкваркой, а потом и с Игорем-стоматологом. И мне стало гораздо страшнее. Я только сейчас окончательно понял масштаб того, что сделал. И ощутил резкий контраст между Михой Петлёй и Тем, кому полагалось, наверное, делать что-то подобное. Видимо, вечная непроницаемая маска дала вдруг трещину.

— Нормально, пап, нормально. Всё ты правильно говоришь, как всегда. Только я по-прежнему думаю, что вам с мамой, как теперь говорят, сто́ит и для себя пожить. Смотаться к морю, поездить по Союзу, слетать в ту же Турцию, к примеру. Так красиво.

То, что мне ответит отец, я знал, чувствовал. С тех самых пор, как у меня стало попроще с деньгами, и я начал время от времени заводить эти разговоры «хорошего сына», он всегда говорил одно и то же.

— Спасибо, Миш. Мы с мамой подумаем. Но, боюсь, годы не те, чтоб по Союзу фестивалить. А тут знакомое всё, родное. Всё и все. Вы с Петюней тут. До́ма, говорят, и стены помогают. Вон и холодильник с полом не дадут соврать.

И он улыбнулся с какой-то невероятной доброй хитринкой, с какой кроме него не мог никто и никогда. И я снова не стал ни спорить, ни настаивать.

Мы сложили добро столичного гостя туда, где оно и лежало. Выбрав по одной монетке из каждой группы. Ту, что с императором Константином, я положил сразу в портмоне, предположив, что баба Дуня не зря так берегла эти три, храня их отдельно. Да, я носил его, эдакую книжечку-кошелёк из старой кожи, где лежали права, паспорт, СНИЛС, купюры и банковские карты. Кирюха-покойник такие называл «потерять всё сразу». Только в слове «потерять» делал четыре ошибки. Остальное рассовал по карманам куртки. Удивившись ещё, что основная масса моего барахла почему-то оказалась в шкафу в моей комнате. Ну, то есть теперь нашей с сыном. Но решил, что в этом варианте развития событий поступил взрослее и осмотрительнее и уехал из дома на улице Освобождения не в том, в чём был.

Давно не слышны были привычные вечерние разговоры мамы и папы. Сопел на матрасе на полу Петька, высунув из-под одеяла ногу. Я подумал как-то отстранённо, что сын стал совсем большим. Вон какой длинный. И про то, что спрашивать у Гугла, Яндекса и прочих ясеней о цене находок или спорить со мной он тоже не стал. Зато почистил память в смартфоне. И предложил завтра смотаться в книжный магазин, или один из тех, что поближе, или в «Букинист», который хоть и назывался теперь по-другому, и находился в другом месте, но притягательного шарма не утратил. Не знаю, как другие, а я очень любил книжные. Особенно старые, небольшие, непередаваемо душевные, где работали пожилые люди, знавшие в книгах толк и способные подсказать и посоветовать любому, от дошколёнка, до доктора наук. В каждой из поездок я старался находить такие, заходил и редко выходил с пустыми руками. Стараясь не думать о том, что многим делал своим нечаянным визитом недельную «кассу». Не разрешая себе думать о том, что новые поколения читают совсем мало, и что это очень дурной знак.

Я с Петей тогда согласился, насчёт магазина. Только предупредил, что пойдут они, скорее всего, со Стасом. Того в каждом книжном знали, как и меня, но он был гостем более долгожданным. Потому что мог себе позволить, поскольку жил один, тратить на книги значительно больше и чаще. Я бывал у него в гостях. Три комнаты-библиотеки, одна игровая.

— Стас, у тебя не квартира, а детский сад. Книги, комп навороченный с игрушками, приблуды всякие, рули эти, штурвалы… Тебе так неуютно в окружающей среде? — сделал вид, что пошутил я тогда.

— Так, — привычно ответил он, подтверждая мою мысль словом, в котором почему-то никогда не заикался. — И в ч-ч-четверг-г-ге. И во-во-вообще.

Та его ответная шутка, помню, поразила меня очень сильно. Так, что глядя на моё растерянное лицо, он хохотал от всей души, дёргаясь и икая. Такие проявления эмоций для него тоже были нехарактерны и смотрелись страшновато. Но он не боялся. Потому что твёрдо знал, что ни дразниться, ни издеваться я не стану.

Утром, после завтрака, на который была та самая гречневая каша с молоком, которую и Петька уминал за обе щеки с видом полного блаженства, разошлись-разъехались.

Отец поехал, как всегда, на двух автобусах на Ленинский проспект, в Тверской технический, где служил на кафедре технологии текстильных материалов и изделий лёгкой промышленности. В этой реальности, где он был живым, его с возрастом стало подводить зрение. Я продал свой пикап, а его забрал себе. Того же самого Рому, но при других обстоятельствах. Я, помнится, сто раз предлагал папе и машину, и даже машину с водителем. Он отшучивался, отбрехивался и даже, бывало, отругивался. А потом как-то признался мне по большому секрету, что просто боится. «Стар я слишком, чтоб привычки менять» — сказал он тогда сперва. А только я разинул рот для контраргументов, продолжил: «И страшно мне, Миша. Начну на автомобиле служебном кататься. И что? На то, что коллеги подумают, мне плевать. Но ходить-то я меньше стану. Дышать воздухом меньше буду. Сердце станет ленивее биться. Помру, мамку одну оставлю. Не дело это. Я уж по привычке. Но спасибо, что предложил». Я вспомнил обеими памятями тот разговор этим утром. И злой мороз дохнул мне в затылок. Потому что я точно так же вспомнил одной из них, что случилось тогда, когда он оставил маму. И с ней, и потом со мной. И порадовался про себя за фамильное упрямство Петелиных. И за то, что в этом варианте действительности ни один из нас не курил. Раньше, помню, вон там и вон там пепельницы стояли. И дух тяжелый табачный всегда был в доме, на кухне особенно.