В такие моменты, как я читал, видел в кино и сериалах, люди очень часто слетали с катушек и устраивали такие штуки, последствия которых потом уставали разгребать. В который раз вспомнились те беседы в ночном марийском лесу под перепляс лепестков вечного пламени. С их простой, местами грубоватой, но неоспоримой мудростью. Плохо? Бывает. Готов лечь и помереть, жалея себя? Нет? Уже хорошо. Тогда вставай и иди. Хотя бы до первого дерева, до первой попавшейся волчьей лёжки, где можно будет хоть на листочке, хоть в голове нарисовать сперва ближайшую тактику, которая исключит варианты «лечь и помереть». А потом, отдышавшись, поставить новую цель. И пойти к ней. Сперва медленно, тяжко переставляя ноги по пояс в снегу. А потом уже и бегом, рысцой-намётом, когда станет понятно, что цель верная и дорожка к ней та самая, нужная, прямая, по которой идти и Бог, и люди помогают. А в первую очередь, и что важнее всего остального, сам себе не мешаешь.

Опустилось водительское стекло большого пикапа. Из него вылетели и звякнули о камни дорожки, что вела к чужому дому, золотые Ролексы. Подарок чужого человека. Они всё равно остановились почему-то. Время встало. Здесь и сейчас. Показав до отвращения наглядно, что здесь и сейчас делать больше совершенно нечего. Забулькал могучий движок, и здоровенная тёмно-синяя баржа отчалила, увозя меня. Улица Освобождения наконец-то освободила меня. Или я её.

Звук двигателя как-то всегда успокаивал, умиротворял. Есть что-то магическое, сакральное в этих штуках: стрелка датчика топлива на максимуме, уверенный рокот здоровенной чугунины под капотом. И всё это наверняка имело бы простые объяснения, вроде: «полный бак значит, что ехать можно будет долго» и «надёжность мотора значит, что до капиталки ему ещё работать и работать». Но логика всегда убивает магию. И мне проще было думать о том, что машина эта была как-то чудесным образом мне и беспроблемным транспортом, и верным другом. И памятью об отце.

Движок басил уверенно, спинка сиденья прижималась к спине, когда две с половиной тонны железа «выстреливали» со светофора со скоростью «восемь секунд до сотни». Казалось, что и в самом деле старый друг обнимает за плечи и бубнит: «да забей, Миха, нормально всё будет, прорвёмся!». У меня был такой друг, Кирюха. Со школы. Здоровенный, надёжный, лучший. Не прорвался сквозь девяностые.

Рому оставил на парковке у офиса. Последние три года агентство располагалось возле ипподрома. Удобно — вроде, и не самый центр, и не пригород, вполне себе. А что не так понтовито, как хотелось Откату, так нам и светиться лишний раз не было смысла. Первый наш офис на Советской, по которому Славка регулярно и навязчиво скучал и тосковал, я продал, когда стало туго с заказами и деньгами. Отказав финансовому директору, который как-то уж больно настойчиво убеждал взять кредит и переждать, пока всё не наладится. Как Бог отвёл тогда. И с оборотами лучше не стало, и банк, дававший лучший, по словам Отката, процент, оказался недолговечным. И когда у него отозвали лицензию, очень многим в городе стало грустно. Но не мне. Я никогда не гнался за блеском и пафосом. Ну, только если их не предусматривали пожелания заказчиков и тех. задание.

За стойкой сидела Лиза, креатура, как модно было говорить, Славки. Он её буквально продавил, во всех смыслах. Мне лень и некогда было спорить с ним, что лицом агентства должна быть не платиновая блондинка модельных параметров, а уникальное богатое портфолио выполненных проектов, и махнул рукой, приняв Лизу на баланс, как фикус в кадке или японский принтер-сканер-копир. Из личного между нами было только то, что, когда она в первый раз попробовала подбить ко мне клинья, я спокойно объяснил, что в случае продолжения вижу два варианта: либо просто выгоняю её по статье, как профнепригодную, либо запись вон с той камеры пересылаю Алине. И тогда за Лизино будущее искренне переживаю. Как рукой сняло всю любовь у девочки. Заходя в кабинет, она каждый раз опасливо косилась на фигурку какого-то древнего африканского Бога, в которую я ткнул пальцем, говоря про видеонаблюдение. Никакой камеры там, конечно, не было.

— Лиза, Стас на месте? — заходя, спросил я про юриста.

— Да, Михаил Петрович. Вызвать? — подскочила она, в соответствии с законами физики качнув выдающимися личными качествами.

— Пригласи, — кивнул я, проходя к себе.

Стас учился на два курса старше. И был ещё дотошнее и душнее, чем я. С ним было гораздо спокойнее.

— П-п-привет, — сказал он, войдя в кабинет и застыв в дверях. Всегда так делал, тысячу раз я ему говорил, чтоб проходил без приглашения и садился за стол, но он постоянно останавливался в ожидании. Откат его за эту особенность упырём постоянно дразнил, те, говорил, тоже без разрешения не входили. Падла.

— Здоров, Стас. Проходи, садись, — широко махнул я на кресла. Точно зная, в какое именно он сядет и на какой угол ко мне повернёт его, следя, чтобы не скрипнули по паркету колёсики. Наверное, у него обсессивно-компульсивное расстройство было гораздо сильнее моего. Но для юриста это не минус.

— Стас, к делу сразу, времени мало. Пункт первый, — начал я спокойно, глядя, как он снял колпачок с перьевого Паркера и осторожно надел его на ручку с обратной стороны, а перед собой положил три листа А4 из лотка рядом. — продумать выведение долей Вячеслава Сергеевича из бизнесов. Из всех. Пункт два: исковое заявление на развод без имущественных претензий и несовершеннолетних детей. Здесь должно быть попроще.

Я встал из кресла и подошёл к щёлкнувшему чайнику. Отметив, как вздрогнул от этого негромкого звука Стас. Видимо, весь превратившийся в обострённый слух. Но пока сидевший молча. Сейчас я предложу ему чаю, он откажется, всё как всегда.

— Чаю будешь?

— П-пожалуй, д-д-да, — еле выдавил он. Ого, оригинально. Ну, всё бывает в первый раз: свадьбы, разводы, нарушения застарелого ОКР.

Я налил чаю и ему, поставив чашку на блюдце, а блюдце — на салфетку рядом с его правой рукой. Нельзя резко рушить все ритуалы сразу. У себя в кабинете он всегда делал именно так, пусть и тут ему попривычнее немного будет.

Стас кивнул с благодарностью и, кажется, с облегчением. Беззвучно отпил огненно-горячего чаю, неслышно вернул чашку на блюдечко. Машина, я б так не смог.

— Ожидаются п-проблемы со струк-к-ктурами Сергея Л-леонидовича? — помолчав, спросил он, глядя в записи. Там появлялись какие-то чёткие стрелки и пометки.

— Обязательно, — кивнул я, прихлёбывая любимый Эрл Грэй.

— Неп-приятно. Но нек-критично, — он снова отпил, не издав ни звука. — Есть п-пара мыслей. С-сервис, т-турфирма и т-т-тир, считай, т-твои. Отделку и айт-ти придётся отдать.

— Пусть задавится. Отдавай, — согласился я. В айти всё равно ничего не понимал, отделочников отдавать было жалко, конечно, они приносили много и стабильно. Но жизнь давно дала понять, где и у кого располагалось жалко.

— По исковому — сколько у меня в-времени? Т-ты, п-по-ходу, ск-коро… уедешь? — деликатный, как все юристы. Даже в Твери.

— Час есть точно. Потом меня не будет некоторое время. Если повезёт, недели две-три, — я зажал чашку в ладонях. Глядя на фото на столе, откуда на меня смотрели Алина и Петька. Прошлое и будущее.

— К-кому п-повезёт? — ого, это он чего, Феликс наш железный, пошутил что ли? Что творится, мама дорогая!

— Мне, Стас. Если мне повезёт, то через две-три недели я вернусь. Если очень повезёт — то даже не к полностью разбитому корыту. Но когда я подпишу все бумаги, мы с тобой на всякий случай попрощаемся. Везение — вещь непостоянная, — продолжая смотреть на Алину, проговорил я. И моргнул. Дважды. Поняв, что смотреть в прошлое сейчас не ко времени. И положил фото лицом вниз.

— П-понял. П-пойду?

— Давай. Смотри, между нами разговор, — традиционно напомнил я. Он только кивнул привычно, убирая два не пригодившихся листа в подставку и задвигая кресло. Беззвучно. Ниндзя, а не юрист.

Когда дверь за ним закрылась так же бесшумно, достал из ящика стола два телефона, что лежали там выключенными. Чёрная Нокия 8800, когда-то остро модная и неприлично дорогая, особенно в дизайне Сирокко. И Моторола V3i, которую я в шутку звал «инжекторной». Одна трубка издала фирменную трель, включаясь, вторая сказала: «Хэллоу, Мото!». Будто сама с собой поздоровалась. В контексте ситуации, индивидуальных психологических особенностей меня и ушедшего только что Стаса, древний телефон, говоривший сам с собой, был идеален, конечно. Определённо, этому режиссёру надо Оскара дать за такое внимание к деталям, за метаиронию…