— Сари, давай честно: я не совсем понимаю, почему тебя на нём так зациклило. Да, забавный, да, блог пишет, да, всё ещё способен на интересные душевные переживания, что при демонической жизни — явный признак незаурядности. Но серьёзно, какая разница, кто будет развлекать твоих сотрудников? Давай я подыщу тебе кого-то другого со схожими характеристиками. Хоть десяток! И подарю со всеми дорогами и потрохами.

— Я не ищу сотрудникам развлечение, Светоносный. Я хочу Шаакси, потому что он — мой друг.

Легион медленно моргнул.

Она смотрела на него спокойно, твёрдо и прямо.

А ещё совершенно точно не лгала. Вот что самое поразительное!

— Твой друг, пресветлая Сариэль? Демон Шаакси, один из семидесяти двух?!

— Из всех существующих многообразии миров ты совершенно точно можешь понять, как это бывает.

Легион приподнял бровь, с новым интересом рассматривая собеседницу.

— Да, — заметил он негромко, — из всех существующих в многообразии миров я и правда знаю лучше многих, как это бывает.

— В таком случае выбери для своей игры другую пешку.

— Не могу. Правда не могу, Сари. Я изначально ставил на другого демона, но, как показала практика, только Шаакси может быть правильной фигурой в этой игре. И кости уже брошены… Мне одно интересно, Сари. Если Шакс и правда твой друг, то ты не можешь не знать: он не слишком хочет становиться ангелом. Поправь меня, если я ошибаюсь, но в таких вещах я не ошибаюсь: Шакс вашу контору не выносит.

— Это правда.

— Тогда зачем?

Она поморщилась.

— Он не хочет этого сейчас, потому что полон глупых страхов и предрассудков. Но потом…

Легион расхохотался.

— Ох, Сари, поверь тому, кто станцевал на этих граблях румбу, разбивая многочисленные лбы: так это не работает. Вот правда. Я, честно, проверял. Как бы ты ни любила своего друга, как бы ни дорожила им, ты не можешь осчастливить его насильно. Или насильно спасти.

— Достойных альтернатив нет.

— Есть. Моя игра. Пусть сыграет, выиграет — и потом, если всё сделает правильно, сможет сам решать, с кем ему быть.

— Итогом игры станет его уничтожение.

— Почти наверняка.

— Он не должен умирать ради твоих утопических идей! То, что ты задумал, невозможно, и…

— А ради своих? — Легион хмыкнул и снова перевёл взгляд на Город. — Слушай, Сариэль, ну ты ведь действительно хороший ангел. То есть, знаешь свою работу от и до. И, как мы теперь выяснили, ты не самый плохой на свете друг — а значит, почти наверняка знаешь своего друга от и до. Так скажи мне, что бы предпочёл Шаакси: белые крылышки вашего офиса, откуда нет выхода — или мою игру, которая даёт шанс на свободу?

— Твой шанс — ложь. И свободы не существует.

— Я сам — ложь. И свободы, конечно, не существует. Но даже несуществующая, выдуманная, она всё ещё стоит того, чтобы к ней стремиться. В этом у неё много общего с любовью и дружбой, правда?

— Ты снова лжёшь.

— Я всегда лгу, как и все вокруг. Но ты пришла ко мне, Сари, потому что больше некуда.

Она вскинула взгляд, полыхнувший яростью ярчайшего света… и прикрыла на миг глаза.

— Но я пришла к тебе.

Легион подумал: так, как они двое, могут смотреть друг на друга только две Бездны; ну, или два вечных существа, совершенно непохожих — и столь же совершенно одинаковых, совершенно одиноких — и столь же совершенно единых.

— Ты играешь со мной, Светоносный.

— Верно. Но это совсем не значит, что я не прав. Скажи мне, Сариэль, великодушнейшая из архангелов: если дружба и любовь всё же существуют, на что они похожи по-твоему — на полностью безопасную комнату, обитую шёлком, или на окно, открывающее двери в мир, или на ветер, дающий силу крыльям? И кто больше любит птицу: тот, кто покупает ей дорогую клетку и лучшие корма — или тот, кто отпускает её на волю?

— Это банальная метафора, драгоценный. Не про нас с тобой. Мы оба знаем: иные обожают отпускать птиц на волю, но что дальше? Может оказаться, что климат для этого вида слишком холодный, и роща, куда так мечтает вернуться глупая птаха, сожжена до пепла; каково это — отпускать кого-то в мир, зная, что он будет страдать, и ошибаться, и в итоге умрёт?

— Не знаю, — пожал плечами Легион, — но ты могла бы спросить у людей: они всегда так поступают, рожая детей.

Тишину, повисшую в воздухе после этой фразы, можно было резать ножом. Местами — даже не фигурально выражаясь.

Убедившись, что зёрна падают в очень плодотворную почву, Легион вкрадчиво продолжил:

— Но ты ведь крылата, Сари, как и я сам; вот и скажи мне, что ты бы выбрала, случись оказия — вечность без крыльев или шанс на полёт?

Она вздохнула, медленно и тихо, болезненно и горько.

— Я уже выбирала, — отозвалась она. — И мне казалось, что поступаю правильно. Но… теперь, пожалуй, я бы выбрала полёт. Будь ты проклят, Светоносный, но ты прав.

Он коротко хмыкнул.

— Я давно проклят, если что: всегда слишком много трепался. Но за высокую оценку моих способностей спасибо. Должен вернуть комплимент. Это мне нравится в тебе: хотя бы себе ты всё же не лжёшь.

Она встала, показывая тем самым, что разговор практически окончен, и небрежным жестом подхватила со стола бокал. Легион взял свой.

Из взгляды скрестились, будто клинки.

Бокалы встретились с лёгким звоном.

Она выпила до дна, он тоже.

Друг к другу они склонились тоже синхронно, разделив дыхание, застыв в волосе друг от друга, на границе всего — поцелуя и прощания, тьмы и света, личного пространства и просто личного, историй длиной в вечность и столь же длинного молчания, злейшей дружбы и лучшей вражды, глубочайшей искренности и жесточайшего предательства….

Впрочем, всё перечисленное для их отношений всегда было своего рода константой.

— Что же, коль мы обменялись комплиментами, перейду к угрозам: не смей проиграть, Легион, — сказала архангел Сариэль, и свет её, слепящий и режущий, распространился вокруг почти всесильным потоком. — Если уж я уступаю тебе и закрываю глаза на эту игру, знай: если она всё же кончится смертью моего друга, ты пожалеешь. Действительно пожалеешь.

Легион не сдержал широкой ухмылки.

— Шантаж, а теперь вот угрозы… В некоторых вопросах, светлейшая, ты всё же типичный ангел.

— Как и ты, Светоносный.

Легион рассмеялся и впился ей в губы жадным, голодным поцелуем.

У неё был вкус гордыни, и тёмной страсти, и Йоля.

А ведь он скучал… сколько их уже судьба не сталкивала на кривой дорожке — двести лет? Триста? Даже если нахальный помоечный голубь всё же сдохнет, снова ради разнообразия сыграть в непримиримых врагов будет весело.

Она отстранилась.

— Сильно пожалеешь, Светоносный.

Он улыбнулся, как ребёнок, которому посулили вкусную конфету:

— Я запомню.

Сариэль хмыкнула, развернулась и стремительно пошла прочь.

Легион дождался, пока перестук каблуков затихнет в пустых коридорах, и задумчиво материализовал на столе бокал неразбавленной гордыни.

Это было слишком просто. Что нашло на Сари? Теряет хватку? Или всё же ей не так уж важно, что станет с так называемым “другом”?

— Интересно, — пробормотал он почти что разочарованно. — Почему ты сдалась так легко, Сариэль?

Легион повертел бокал в руках, а потом прикончил его одним глотком: в его кабинете наверху как раз изучает книжечки и любуется видами один вполне себе называемый Пророк, которому он обещал показать Город. Заскучал небось…

Легион мысленно потянулся к обожаемому другу — и вдруг понял, во что на самом деле играла Сариэль: Пророка не было. И, судя по энергетическому следу, ушёл он…

Мир вокруг идёт трещинами.

В небе над отражением начинает собираться самый настоящий шквал, и молнии бьют во все стороны. Пространство кривится, меняется, искажается, рушится, как карточный дом.

Облик того, кто называет себя Легионом, мерцает и тает, не выдерживая напора того, что беснуется внутри.