Через несколько переходов этот порядок стал понятен без моих объяснений. При подходе к чужой территории мы старались сначала найти тех, кто имел родственников впереди. Женщины и мужчины, недавно присоединившиеся к нам, показывали свои связи, вспоминали имена, описывали родителей. Иногда это ничего не давало и хозяева не узнавали никого и всё равно встречали нас копьями. Но достаточно часто находился человек, который знал родственника одного из наших спутников или хотя бы происходил из той же группы через мать.
Мы не становились родственниками всем подряд. Позади нас постоянно оставались люди, которые теперь имели близких среди путников, а впереди к нам присоединялись новые. Если очередная группа решала напасть, ей приходилось учитывать, что среди нас могут находиться дети или братья её соседей. После нескольких неприятных случаев люди начали спрашивать о связях до того, как бросать камни.
Особенно хорошо это получалось у женщины с высоким лбом и сухим лёгким телом, которая пришла к нам одной из первых после неудачной войны. Она почти не вмешивалась в споры взрослых мужчин, зато быстро замечала, кто с кем держится, кто кому отдаёт еду и какие женщины пришли из других групп. После нескольких переходов её стали связывать с газелью: она двигалась быстро, держалась настороженно и первой замечала людей на открытом месте. Высокий лоб дал вторую часть признака. Её звали Тукха-Мэии — Высоколобая Газель.
Тукха-Мэии сама и показала, насколько далеко могут уходить связи. Через два года она решила остаться в группе у большого ручья. Мы продолжили путь, а ещё через несколько лет, обойдя горы и снова выйдя к знакомой цепочке стоянок, встретили её уже с двумя детьми. Она сначала подошла к нам с местными женщинами, потом увидела старых спутников и засмеялась. Её дети знали людей, которых она называла родственниками по прежней жизни, хотя сами никогда не были там, где родилась мать.
После этой встречи даже Амш-Йау перестал рассматривать переход женщин только как способ безопасно пройти следующую землю. Он увидел, что связи действительно сохраняются без нашего контроля. В некоторых местах нас пускали дальше потому, что несколько лет назад один из наших людей остался среди соседей. В других, наоборот, к нам приводили подростка, который хотел найти родственников матери в группе, через которую мы прошли раньше.
Дорога при этом не превратилась в непрерывное движение. Мы могли пройти двадцать или тридцать километров за хороший день, но таких дней в году было намного меньше, чем остановок. Иногда находили богатую долину и оставались там на три месяца или пережидали сезон дождей; дважды стояли почти по году, пока несколько женщин рожали, раненые восстанавливались, а вокруг было достаточно пищи. Затем снова двигались в общем направлении на северо-запад.
Постепенно к нам начали присоединяться молодые люди, которых никто не выгонял из собственных групп. Они сами видели причину идти с нами. Мы не владели землёй, зато почти всегда умели добыть еду. На охоте люди с копьёмёталками начинали бросать раньше, боло помогали задержать бегущую добычу, а нормальные ремни позволяли унести больше мяса за один переход. Даже когда охота не удавалась, у нас были сушёные запасы, собранные растения, иногда рыба и насекомые.
Я никого не уговаривал идти с нами и не обещал лёгкой жизни. Молодые сами сравнивали условия: у их родственников хороший сезон мог закончиться несколькими днями голода, если стадо ушло слишком далеко. У нас пищи обычно хватало дольше, потому что мы таскали с собой то, что другие предпочитали бросать: сушёное мясо, жир в обработанных оболочках, семена, трут, жилы, запасные ремни и хорошие каменные заготовки.
Одна охота особенно заинтересовала молодых мужчин из местной группы. Хозяева земли наблюдали издалека и не вмешивались, потому что заранее получили часть будущего мяса за право охотиться на их участке. Мы загнали животных к неглубокой ложбине. Два боло спутали ноги одной антилопе, ещё одну ранил дротик, брошенный с расстояния, на котором обычное копьё почти теряло смысл. Через несколько минут у нас было две туши, и никто из охотников не получил серьёзной травмы.
На следующий день трое молодых мужчин из местной группы пришли смотреть, как мы чиним оружие. Я показал им устройство составного копья, обработку жил и способ крепления наконечника, но копьёмёталку в руки не дал. Один из них несколько раз просил жестами, потом попытался выменять её на большой кусок хорошего камня. Копьёмёталку я ему не дал, хотя охотно показывал людям, как добывать огонь, как делать двусторонние орудия, как выделывать шкуры, плести ремни и сумки. Эти навыки улучшали жизнь соседей и редко превращались в прямую угрозу для нас. С копьёмёталкой и боло я поступал иначе: сегодня мы делили мясо, через год эти же люди могли защищать территорию, через которую нам придётся проходить. Учить потенциального противника дальнобойному оружию я не собирался.
Скрыть принцип полностью всё равно было невозможно. Люди всё равно смотрели: кто-то копировал форму, кто-то пробовал бросать короткое древко с отдельной палкой, кто-то связывал камни ремнём и быстро понимал, насколько трудно добиться нормального полёта. За двадцать пять лет отдельные варианты неизбежно расходились по группам. Я лишь не ускорял этот процесс собственными уроками.
Из трёх молодых охотников двое остались дома. Третий через несколько месяцев догнал нас с женщиной и маленьким ребёнком. Через год он уже пользовался копьёмёталкой вместе с нашими: к этому времени он жил, ел и рисковал рядом с нами, а его ребёнок рос среди наших детей.
Каменные приёмы я не ограничивал. За следующие годы Пак-Хуу и мастер из бывшей группы Амш-Йау переняли друг у друга удачные способы обработки. Постепенно различия между их работой остались только в хвате и нескольких привычных движениях, а молодых оба учили уже почти одинаково. Мне в эти занятия вмешиваться больше не приходилось.
Вместе с группой Амш-Йау к нам пришёл невысокий крепкий мужчина с заметным животом. Первые недели он неизменно оказывался возле любой еды раньше детей, совал нос в чужую работу и постоянно повторял звуки птиц и животных, иногда так точно, что люди оборачивались. Если где-нибудь лежал необычный блестящий камень, чужая сумка с новым запахом или незнакомая пища, мужчина обязательно подходил посмотреть. Только после нескольких таких недель я привык к имени, которым его звали остальные: Ум-Кар, Пузатый Ворон.
Он оказался полезнее, чем можно было подумать по первым неделям. В чужих группах Ум-Кар быстро запоминал местные варианты звуков, смешил детей и первым замечал, какие жесты отличаются от наших. Правда, любопытство регулярно приводило его в неприятности.
Однажды он увидел, как местная женщина достаёт мёд из дупла после того, как дым успокоил пчёл. Ум-Кар наблюдал недолго и решил, что понял всё. На следующий день ушёл к другому дереву один. Через несколько минут из леса донёсся крик, а затем появился сам Ум-Кар. Он бежал, размахивая руками, с целым роем вокруг головы. За ним катился дымящийся пучок травы, который он бросил слишком рано.
Он добежал до мутной лужи, прыгнул туда почти полностью и долго сидел, оставив наружу только нос. Дети собрались вокруг и начали повторять его бег, размахивая руками. Вечером лицо Ум-Кара распухло, один глаз почти закрылся. Он попытался прогнать смеющихся, но от резкого движения сам застонал и сел обратно.
Через несколько лет эту историю Ум-Кар рассказывал чужакам лучше любого другого. Он изображал пчёл, собственный бег, прыжок и опухшее лицо, каждый раз преувеличивая детали. Люди смеялись, напряжение после встречи спадало, и уже потом начинались серьёзные разговоры о воде, проходе и родственниках. После этого Ум-Кар сам начал разыгрывать свой неудачный поход за мёдом при встречах с чужаками; люди обычно смеялись, а разговаривать после общего смеха становилось проще.
Большую реку мы встретили на одиннадцатом году пути. Для детей, родившихся после Турканы, это была первая вода, через которую нельзя было просто перейти вброд. Взрослые долго искали место, где течение разбивалось на несколько рукавов. Плоты к тому времени уже не напоминали аварийные связки, которые мы делали во время пожара. За годы мы научились выбирать плавучий материал, лучше связывать жерди, делать отдельные мешки для сухих вещей и использовать длинные шесты на мелководье.
