— Здесь всегда будут дети. Другие уйдут искать мясо, воду и людей, потом вернутся сюда. Здесь будем чинить копья, делать верёвки, учить маленьких. Тяжёлые вещи оставлять здесь. Рыбу здесь брать снова и снова. Деревья не давать закрывать плохим кустам. А там, — он указал посохом на вход между скалами, — сделать стену.

После последнего жеста несколько старших детей уже начали выбирать крупные камни у основания склона.

Все пятьсот взрослых не могли постоянно кормиться возле одной расщелины. Большие группы по-прежнему уходили к кормовым участкам, разведчики неделями отсутствовали, женщины с детьми перемещались между водой, плодами и добычей. Новым было только одно: часть людей всегда оставалась здесь, а ушедшие знали, куда возвращаться.

Внутри расщелины постоянно находилась лишь часть людей. Сын Голоса оставался чаще остальных. Там держали тяжёлые каменные заготовки, часть запасных инструментов, сушили шкуры, учили молодых делать верёвки и плести корзины. Возвращавшиеся разведчики сначала приходили туда с докладом. Раненых старались не таскать дальше без нужды. Когда корм вокруг становился хуже, часть семьи уходила, но место не пустело полностью.

Я помогал строить, потому что такое место действительно могло быть полезным. После стольких лет странствий впервые появлялась возможность оставить тяжёлую вещь и найти её через сезон, не надеясь на случай. Сын Голоса, в свою очередь, мог организовать работу такого масштаба, который мне одному был недоступен.

Строить пятиметровую стену на ровном месте нам не требовалось. Две стороны расщелины уже защищали скалы. Нужно было перекрыть широкий вход. У основания укладывали самые крупные камни, между ними забивали мелкие, добавляли землю. В некоторых местах в кладку входили толстые брёвна, связывающие участки. Чем выше поднималась конструкция, тем меньше становились камни. К краям стена сходила ниже и упиралась в естественный склон. В центре, где проход был уязвимее всего, высота постепенно дошла примерно до пяти метров.

Длина по фронту получилась около пятидесяти метров. Строительство растянулось на несколько месяцев, и каждый возвращавшийся отряд приносил к входу новые камни или брёвна. Несколько раз часть кладки оседала после дождя. Один участок вообще рухнул ночью, потому что люди набили внутрь слишком много рыхлой земли. Сын Голоса хотел восстановить его тем же способом. Я заставил разобрать повреждённую часть до устойчивого основания.

— Ты заставляешь детей дважды делать одно и то же, — заметил он.

— Если не переделать, они сделают третий раз после следующего дождя. Сын Голоса несколько мгновений рассматривал кладку, затем согласился переделать участок.

Со связующим материалом я экспериментировал отдельно. Возле одного склона попадался светлый камень, который после сильного нагрева становился рыхлее. Я обжигал небольшие куски, растирал, смешивал с водой, золой и глиной. Часть смесей после высыхания крошилась в пальцах. Другие смеси после высыхания покрывались глубокими трещинами. Я добавлял растительное волокно, жир, однажды яйца, которые женщины обычно ели и очень не хотели отдавать строительству. Яйцо само по себе никакого чуда не сделало, но одна смесь с небольшим количеством органики лучше держалась в узких швах.

Для основной массы стены раствор не требовался: крупные камни держались собственной массой, мелкие заполняли промежутки. Смесью я подмазывал отдельные швы, которые особенно быстро размывала вода, и закреплял небольшие камни возле рабочих площадок.

Сын Голоса участвовал не как человек, который только отдаёт распоряжения. Он таскал камни, проверял укладку и несколько раз сам лез наверх, хотя старшие дети пытались его остановить.

— Голос дал тебе знать, как сделать, — сказал он, когда очередной участок пережил сильный дождь.

— Я испортил семь смесей до этой.

— Значит, Голос дал тебе семь плохих, чтобы ты понял хорошую.

— Очень экономный способ учить младшего брата. Сын Голоса довольно кивнул и ласково похлопал меня по плечу.

Через несколько месяцев внутри уже постоянно горели очаги там, где дым не застаивался под скалой. Для каменной работы выделили площадку, чтобы острые отщепы не лежали возле детей. Старые рыбные заводи постепенно расчистили и расширили. Несколько женщин из местной группы лучше остальных знали, когда их чистить и как оставлять проход, чтобы рыба заходила с течением. Сын Голоса назвал их хорошими дочерьми и заставил учить других.

Дура когда-то устроила здесь ясли. Сын Голоса использовал то же место иначе: за стеной работали мастера, возвращались разведчики, лечили раненых и учили детей, но пищу по-прежнему добывали вокруг. Если стадо уходило, люди уходили за ним. Когда заканчивались плоды, большая часть семьи расходилась по другим кормовым участкам. Сам Сын Голоса снова и снова возвращался в расщелину.

Керамикой я занялся не из ностальгии. Большие сосуды могли оставаться на месте и не требовали переноски. В них удобно было держать воду, варить пищу, вымачивать растительное волокно, хранить сухие материалы. Первые чаши делали в открытом огне, и слишком многие трескались. Я решил построить простую печь, где нагрев можно было распределить равномернее.

Для печи требовалась хорошая глина, а местная возле ручья содержала слишком много песка и мелкого камня. Я пробовал отмучивать её водой, но результат не нравился. Тогда вспомнил участок, который показали недавно присоединённые люди в нескольких часах быстрого хода южнее. В тот день я уже проверял материал и оставил маленькую чашу сушиться возле костра. По прямой до места было около семнадцати километров, хотя обходы русел увеличивали путь.

— Завтра схожу за глиной, — сказал я Сыну Голоса вечером, когда он сидел у стены и очищал наконечник от засохшей смолы.

— Завтра я тоже пойду за глиной вместе с тобой.

Ничего необычного в предложении не было. За годы мы не раз уходили небольшими группами смотреть найденный камень, воду или следы стада. Сын Голоса любил такие выходы: вдали от сотен детей он мог вещать только мне и не заботиться о том, слышат ли остальные каждое слово.

— Тогда возьмём людей, чтобы не тащить всё самим.

— Возьмём десятерых, больше для переноски нам не понадобится.

На рассвете мы вышли из расщелины небольшой группой, и путь занял большую часть дня. Мы шли налегке, поэтому мои ноги снова напомнили, что тело досталось не совсем такое, как у большинства мужчин вокруг. Сын Голоса несколько раз замедлялся без просьбы с моей стороны. Он никогда не говорил, что делает это ради меня. Просто начинал расспрашивать о печи или о том, почему один сосуд трескается, а другой нет, пока остальные тоже снижали скорость.

По дороге Сын Голоса снова заговорил о расщелине и о том, что считал главным в нашем приходе:

— Мудрый Голос всё-таки правильно привёл нас сюда.

— На этот раз направление действительно оказалось правильным.

— Ты много лет рассказывал об этом месте.

— Да, я рассказывал об этом месте много раз, — ответил я, внимательно глядя на него. В его голосе не было ничего необычного.

— Значит, Голос готовил и тебя. Ты думал, что просто помнишь старую жизнь, а он давал тебе помнить нужное.

— Может быть, в этом ты действительно прав.

— Не «может быть», младший брат. Ты всё ещё иногда боишься согласиться до конца.

Он улыбнулся и продолжил идти. В его объяснении даже мои многолетние подсказки снова оказались действиями Мудрого Голоса.

Глиняный участок оказался там, где я помнил. Дождями край размыло сильнее, но под тонким сухим слоем лежала плотная влажная масса почти без крупного песка. Я смял комок, раскатал между ладонями длинный жгут и согнул. При сгибании на жгуте появилось совсем мало трещин.

— Для печи такая глина вполне подойдёт.

Люди начали снимать верхнюю землю и копать ниже. Сын Голоса тоже взял заострённую палку; его участие давно никого не удивляло. Я выбрал место чуть в стороне, где глина была чище, и углубился почти по колено, прикидывая, сколько материала унесём за один раз и какого размера делать первую печь.