— Сыновья, ии-гру, и дочери, ии-аа, слушайте меня. Кто хочет быть моим сыном или дочерью, идите к старшим детям. Вам дадут воду и еду. Ваши дети будут нашими детьми. Кто останется, Голос отдаёт в пищу.
Люди моей группы смотрели на тела, потом на вооружённых мужчин вокруг. Первыми пошли несколько женщин, за ними двинулись дети, а оставшиеся взрослые мужчины тоже колебались недолго. Даже те, кто ещё час назад пытался прорваться сквозь строй нападавших, теперь видели больше пятидесяти чужих бойцов только возле нас и понимали, что где-то рядом есть другие.
Остались тяжелораненые, которые не могли идти, две женщины возле мёртвых детей и несколько детей, чьи родители погибли или потерялись в общей давке. Одного мальчика старшая женщина из моей группы попыталась увести с собой, но он вырвался и вернулся к телу матери.
Сын Голоса не уговаривал второй раз. Он показал старшим детям на оставшихся и отвернулся. Мне всё ещё не позволяли встать, поэтому разделка началась у меня на глазах. Один раненый мужчина пытался отползти и получил копьё в шею. Женщина возле ребёнка ударила нападавшего камнем, её убили двумя ударами. Нескольких маленьких детей сначала отвели в сторону. Я решил, что им дадут другой выбор, но старший ребёнок после короткого разговора с Сыном Голоса вернулся и убил их тоже.
— Они сами остались здесь, — ласково объяснил Сын Голоса, проследив за моим взглядом. — Значит, они выбрали стать едой, и маленькие сделали тот же выбор.
— Да, теперь мне понятен твой выбор, — ответил я.
— Тебе пока неприятно смотреть на это, и это хорошо. Значит, ты всё ещё помнишь своих прежних людей. Но если бы мы оставили мясо гиенам, твоим людям стало бы лучше?
Я помолчал, потому что любой прямой ответ на такой вопрос означал согласие с его правилами. Пришлось согласиться, что выброшенное тело не помогло бы погибшим, и Сын Голоса удовлетворённо принял этот ответ как ещё одно подтверждение своей правоты.
К вечеру меня наконец разрешили поднять. Доспех вернули после осмотра, копьё — только на следующий день. Сумку никто не вскрывал без меня. Сын Голоса сам остановил мужчину, который попытался вытащить оттуда каменный нож.
— Это вещи младшего брата. Если он захочет дать, даст сам.
Первые недели жизни в его семье я ждал отдельного надзора, но приставленного ко мне охранника так и не появилось. Сын Голоса действительно поверил обещанию не бежать и не мстить. Меня не связывали на ночь, не ставили отдельного охранника, разрешали отходить к воде и работать с инструментами. Ограничение оказалось другим: куда бы я ни пошёл, вокруг всегда были его дети, а сама организация занимала такую территорию, что исчезнуть незаметно было почти невозможно.
Настоящий размер его семьи стал очевиден только после нескольких дней среди новых людей: всего в ней было больше пятисот взрослых. Детей я даже не пытался считать точно. Одновременно всех почти никогда не было видно. Отряды уходили на несколько дней или недель, женщины с детьми расходились по кормовым участкам, часть людей держалась у воды, другие следили за стадами. Но вечером в богатом месте вокруг огней сидело столько людей, сколько я за эту жизнь не видел ни разу.
Группа такого размера не могла жить одной плотной кучей. Сын Голоса и не пытался. Он делил мужчин на большие разведывательные отряды по пятьдесят-шестьдесят человек. Каждый возглавлял один или несколько старших детей — мужчин с выбитым правым нижним резцом. Их задача была не только охота. Они искали места, где несколько сотен людей смогут хотя бы некоторое время кормиться: постоянную воду, проход стада, участок с большим количеством плодов, берег, где много рыбы, низину с клубнями. Возвращаясь, они рассказывали всё Сыну Голоса, и он решал, куда двигаться дальше.
Мои прежние люди сначала держались друг возле друга. Через несколько месяцев это стало неудобно. Женщины находили новых мужчин, подростков распределяли по работам, дети играли с детьми Сына Голоса и быстро перенимали их сигналы. Через год я всё ещё узнавал каждого, но отдельной группы уже не существовало. Через несколько лет некоторые получили выбитый зуб и сами командовали отрядами человека, который когда-то их разгромил.
Со мной Сын Голоса обращался иначе с первого дня. Старшие дети могли попросить меня помочь, позвать на совет или предупредить об опасности, но приказать не имели права. Если кто-то забывал это, Сын Голоса поправлял спокойно и при всех.
Однажды крупный мужчина с шрамом через грудь велел мне бросить работу с клеящей смесью и идти разгружать мясо. Я показал, что занят, и продолжил. Он схватил меня за плечо. Сын Голоса увидел это с другого края стоянки, подошёл и даже не повысил голос.
— Ии-гру, это мой у-у. Ты можешь попросить младшего брата. Приказывать ему могу я.
Мужчина отпустил моё плечо, опустил голову, и Сын Голоса больше к случившемуся не возвращался. Сын Голоса сел рядом со мной, спросил, зачем я смешиваю смолу с золой, и слушал объяснение почти четверть часа. Потом снова заговорил о Голосе и говорил гораздо дольше, чем я.
Привилегии быстро стали понятны всем. Мне возвращали оружие после общих проверок первым. Я получал еду среди тех, кого кормили до основной раздачи. Никто не пытался переименовать меня. Мой доспех, сумка и инструменты считались личными вещами младшего брата. Я мог присоединиться к любому разведывательному отряду, если заранее говорил об этом Сыну Голоса. Зуб мне не выбивали: знак принадлежал его старшим детям, а я ребёнком не был.
За это приходилось платить обязанностями. Всё полезное, что я умел, Сын Голоса считал подарком Голоса его семье и требовал передавать другим. Если появлялись тяжёлые раненые, меня звали независимо от того, чем я занимался. Перед важным переходом он часто заставлял меня сидеть рядом, слушать доклады разведчиков и потом объяснять, что я думаю. Совет мог принять или отбросить. Публично спорить с ним было нельзя.
Это правило он объяснил в первый же год после одного слишком прямого возражения. Разведчики предлагали идти к воде на востоке. Я считал западный путь лучше и сказал об этом при нескольких старших детях. Сын Голоса выслушал, улыбнулся и попросил всех отойти. Когда мы остались вдвоём, он положил руку мне на плечо.
— У-у, младший брат, ты много знаешь. Поэтому я тебя слушаю. Дети понимают хуже нас. Если перед ними говорю я, а потом ты говоришь другое, они не знают, кого слушать. Когда мы остаёмся наедине, говори мне всё, что думаешь. Перед детьми сначала скажи мне.
— А что будет, если ты сам ошибёшься?
— Тогда Мудрый Голос обязательно меня исправит.
— А что ты делаешь, когда Голос молчит?
— Тогда решение приму я, а ты поможешь мне выбрать.
— А если я решу иначе?
— Вот поэтому ты пока и остаёшься младшим, — без раздражения ответил он, засмеялся и погладил меня по волосам.
С правилом я согласился и в последующие годы публично его не нарушал. Единственный запрет, который он произносил особенно серьёзно, касался самого Голоса. Я не имел права говорить детям, что тоже его слышу. Даже если когда-нибудь начну слышать, сначала должен был сказать старшему брату. Сын Голоса объяснял это не страхом за власть, а заботой о семье: два разных приказа Голоса могут запутать детей. Когда я спросил, что будет, если Голос скажет нам разные вещи, он ответил, что настоящий Голос так не сделает.
Уточнять, чей из двух голосов тогда объявят ненастоящим, я не стал. Ещё одну границу я обнаружил позже. Несколько молодых мужчин постоянно приходили ко мне учиться делать наконечники и постепенно начали спрашивать не только о работе. Они хотели идти со мной на разведку, повторяли мои решения на охоте и однажды отказались присоединиться к отряду старшего ребёнка, потому что рассчитывали уйти со мной. Сын Голоса выслушал об этом и за два дня распределил этих мужчин по разным отрядам.
— Они хорошо тебя слушают, — объяснил он мне вечером. — Это полезно, пока ты учишь их делать хорошие вещи. Но дети не должны собираться вокруг второго голоса.
