В тот день мы кормились возле заросшего каменистого склона. Мать сидела рядом со мной и раздавливала зубами твёрдые плоды. Писк несколько раз отходила к кустам, возвращалась, потом снова уходила, потому что под ветками лежали упавшие ягоды, до которых взрослые ещё не добрались.
Один из самцов посмотрел туда раньше остальных. На его лице проходил старый шрам, а сам он обычно замечал подозрительные звуки быстрее других. Он коротко позвал, и несколько взрослых подняли головы.
Писк не остановилась, и через мгновение кошка вылетела из кустов настолько быстро, что я успел увидеть только пятнистый бок, вытянутые передние лапы и раскрытую пасть. Писк вскрикнула один раз. Кошка схватила её поперёк туловища и сразу развернулась обратно к зарослям.
Взрослые бросились следом, а самка с разорванным краем уха оказалась первой, влетела в кусты, не обращая внимания на ветки, и ещё некоторое время кричала оттуда. Через несколько минут вернулась без ребёнка. На морде и руках были свежие царапины, из разорванного раньше уха снова шла кровь.
До вечера она несколько раз уходила туда же. На следующий день повторила поиск. Потом ещё несколько дней резко вскидывалась на любой детский писк и проверяла место, где мы ночевали.
Через несколько дней Рваноухая перестала возвращаться к кустам. Писк исчезла так быстро, что ещё утром её голос мешал всем кормиться, а вечером группа уже ела, искала воду и устраивалась на ночь без неё.
После этого я начал добиваться хотя бы простейшей реакции на опасность. Говорить было бесполезно: рот выдавал несколько доступных звуков, а сложный смысл существовал только у меня в голове. Я выбрал короткий резкий крик, каждый раз после него сам тянулся к матери и показывал детям двигаться к взрослым. Мать первой заметила повторение. Потом ещё две самки начали подхватывать своих малышей, когда слышали мой сигнал возле густых кустов. Один из детей, спокойный самец со светлым пятном шерсти над глазами, довольно быстро начал сам пятиться к взрослым после знакомого крика. За эту отметину я постепенно стал звать его Белолобым.
Причину происходящего остальные воспринимали проще меня, но для результата этого хватало: знакомый звук всё чаще заставлял детей искать взрослых раньше, чем опасность становилась видна.
Кличка Седая появилась гораздо позже. В первые месяцы она была для меня просто старой самкой, которую остальные почему-то часто ждали у воды. Только когда я начал сам передвигаться на небольшие расстояния и следить за маршрутами, понял, что ждать её было разумно.
Она знала места, которые не выглядели полезными. В сухой ложбине могла свернуть к камням, разгрести листья и найти влажную почву. После нескольких дождей обходила привычный спуск и вела всех к другому, где земля не ехала из-под ног. В жару уводила группу подальше от открытого пространства к деревьям, на которых оставались плоды, хотя большинство уже успевало съесть всё доступное возле стоянки.
Я начал следить за ней специально. Запоминал повороты, растения, трещины в камне, положение солнца, запах сырой земли. Она не знала, что у неё появился ученик, и не пыталась ничему меня учить. Я просто шёл следом настолько часто, насколько позволяла мать.
В это же время мы несколько раз встречали многочисленных соседей, заметно отличавшихся от нас массивными челюстями и тяжёлыми лицами. Их было столько, что считать каждого не имело смысла. Я оценил скопление примерно в две с лишним сотни, возможно больше: взрослые, подростки, самки с младенцами, дети, которые свободно бегали между ними.
Большую часть дня они кормились тем, что наших интересовало гораздо меньше. Выкапывали плотные корни, жевали жёсткие стебли, долго перетирали волокнистые части растений и редко задерживались там, где мы искали плоды или мелкую живность. Из-за этого две группы могли кормиться сравнительно близко и почти не мешать друг другу.
Камни они тоже постоянно подбирали и использовали. Один взрослый нашёл кусок с удобным острым краем, разрезал им жёсткий корень и бросил рядом. Другой долго перебирал гальку, ничего подходящего не нашёл и просто ушёл. За несколько встреч я не увидел ни одного случая, когда кто-нибудь из них сознательно отбил от камня нужный скол.
У моих сородичей намеренный раскол камня ещё встречался. Самец со старой травмой руки иногда ударял камень о камень и получал режущий край, если долго не находил готового. Делал он это редко и без всякого желания совершенствовать способ, но само действие существовало. Я стал замечать его всё чаще и мысленно назвал Локтем: одна рука разгибалась хуже другой, особенно когда он опирался на неё при подъёме.
На деревьях постоянно мелькал другой взрослый самец. Он уходил выше остальных, легко держался на тонких ветвях и первым добирался до плодов, которые тяжёлые взрослые оставляли. На открытом месте тот же самец быстро начинал оглядываться на ближайшие стволы и старался не отходить от них далеко. Из-за длинных рук я вскоре стал мысленно называть его Длинным.
Я мог долго наблюдать, как соседи выбирают камни, но всякий раз взгляд возвращался к их числу. Их было несколько сотен, а в нашей группе после гибели Писк стало ещё свободнее возле каждого места кормёжки. Седая умерла до конца моего второго года.
Сначала она начала отставать, затем стала дольше жевать и всё чаще бросала твёрдую пищу. В один из переходов мы ждали её почти час, хотя расстояние до следующего места было небольшим. Через несколько дней она не поднялась утром.
Никто её не убивал. Живую старую самку не трогали даже те, кто часто отнимал у неё еду. После смерти отношение к телу изменилось быстро. Сначала несколько особей долго нюхали лицо и руки, потом один из самцов попробовал мясо на бедре. К вечеру ели уже почти все.
Я тоже ел. За прожитые жизни каннибализм давно перестал быть для меня открытием, а отказываться от доступного мяса, когда еды не хватало, не имело смысла.
Череп я забрал раньше, чем его раскололи ради мозга. Несколько дней очищал кость от остатков тканей, промывал и подсушивал на солнце, а когда группа задержалась возле заметной скалы, сложил небольшую пирамидку. Подходящих камней вокруг было достаточно, поэтому череп поставил сверху и закрепил так, чтобы его не сбило первым же ветром. Остальные недолго наблюдали за моей работой и вскоре ушли к еде.
Через несколько недель мы вернулись в район, где раньше Седая находила воду. Никто не повернул туда, куда ходила она. Я помнил маршрут, пошёл первым и повёл за собой Мать. Остальные заметили направление и тоже свернули и нашли небольшую влажную впадину, которую без Седой, скорее всего, прошли бы мимо. Я начал запоминать стариков ещё внимательнее.
Рваноухая снова родила, когда мне было около двух лет. Новорождённый оказался крепким, быстро набирал вес и через несколько месяцев выглядел заметно упитаннее остальных детей. Круглым я начал называть его лишь тогда, когда эта особенность стала постоянной. Его появление впервые за мою нынешнюю жизнь вернуло группе одного из потерянных детей.
К этому возрасту руки наконец позволяли делать то, о чём я думал с первых месяцев. Начал с простых палок, потом перешёл к камню и довольно быстро убедился, что мои нынешние пальцы справляются лучше, чем у многих более древних тел, в которых приходилось жить раньше. По человеческим меркам работать было неудобно, но точный хват получался, а остальное компенсировалось опытом.
Составное копьё изобретать заново не требовалось: я слишком много раз делал его раньше и знал всю последовательность, оставалось подобрать местное сырьё.
Первый наконечник оказался слишком тяжёлым. Второй расколол древко при ударе. Третье крепление размокло после дождя. Я менял форму камня, сушил волокна, пробовал жилы, липкий растительный сок, разные способы обмотки. Несколько недель рядом постоянно лежали неудачные заготовки, которыми дети пытались играть, а взрослые периодически растаскивали подходящие палки на другие нужды. Отгонять их оказалось сложнее, чем сделать очередное копьё.
