Крупный вскочил и потребовал повторить. Пока они спорили, женщина, перед которой он особенно старался, села рядом с третьим мужчиной и попросила показать его нож.

Повтор всё равно состоялся. Крупный снова проиграл, на этот раз через плечо. Он лежал на спине и смотрел не на победителя, а туда, где женщина уже смеялась над чем-то другим. Позже при общей разделке мужчины принялись спорить об узлах: пятеро взрослых вязали и развязывали одну шкуру, пока женщина не подошла, не связала её третьим способом и не унесла.

Импортные копья интересовали меня больше. Один наконечник был закреплён почти так, как я когда-то учил людей далеко отсюда. Второй уже отличался. На вопрос о мастере мужчина показал вниз по реке, потом на другого человека и ещё дальше. Позже, меняя треснувший наконечник, он показал мне свой способ ремонта, а мой попробовал и отверг: его держался не хуже и требовал меньше работы.

Вечером после борьбы молодой мужчина из нашей группы ушёл сидеть к местной девушке. Он проиграл оба раза, разбил губу и выглядел счастливее победителя.

Её мать осмотрела его плечи, зубы и копьё. Потом потребовала показать сумку. Молодой не понял. Она сама открыла.

Внутри лежали два плохих отщепа, кусок сухого мяса и сломанный ремень.

Мать девушки посмотрела на дочь. Девушка пожала плечами.

На следующий день молодой починил ремень и обменял один плохой камень на хороший. Мать больше не вмешивалась.

На-Бум наблюдал за нашим обменом приёмами и спросил, кто кого учит. Мы с местным одновременно показали друг на друга. На-Бум покачал головой, будто такой ответ его не устраивал.

Вечером тот же местный мужчина принёс мне кусок хорошего камня в обмен на короткую верёвку, которую Шш-На сплела в дороге. Ни один из нас не договаривался об обмене заранее. Он просто положил камень рядом, взял верёвку и дождался, пока я кивну.

Один наконечник был сделан по старому способу, второй — уже иначе. Я запомнил местный ремонт и на следующем переходе попробовал его на своём древке.

Разговор о пропавшем ребёнке возник позже, когда дети четвёртой группы не вернулись к темноте.

Их нашли через час у мелкой заводи.

Одна женщина сказала, что год назад другого так и не нашли.

Я спросил, где его искали.

Мне показали берег, кусты, участок выше воды. Хищника не нашли, крови почти не было.

Кто-то вспомнил Кк-ии, ушедшую примерно в то же время. Она теперь жила в следующей группе.

Последний переход к пятой группе занял пять дней.

На второй день заболел младший ребёнок женщины, пришедшей с нами из первой группы. Ничего серьёзного: понос, слабость. Но идти прежним темпом стало невозможно. Ток-Шр ругался.

Женщина ответила, что может оставить ребёнка ему и идти быстрее. Ток-Шр замолчал. Мы сократили дневной путь.

На третий день На-Бум нашёл следы большого стада, уходившего от реки. Ток-Шр ткнул меня в плечо и с совершенно серьёзным лицом сообщил, что звери наконец уходят от моего плохого. Затем добавил: очень далеко — едят траву. На-Бум захохотал, даже Шш-На улыбнулась. Я только показал дальше по реке.

На четвёртый день пришлось обходить широкий заболоченный участок. Дети устали раньше полудня. Иик-Топ отказывался отдавать мешок, пока дважды не споткнулся; после второго раза протянул его мне, не глядя. Ночью Шш-На попросила уже наконец найти моё плохое и молча отдала мне ещё одну корзину.

Перед самым приходом к пятой группе мы нашли старую стоянку, которой давно не пользовались. В золе уже росла трава, одна жердь от укрытия лежала сгнившей. Ток-Шр предложил остановиться там на день. Шш-На сразу согласилась. Я хотел идти дальше.

На этот раз против меня встали почти все.

Дети устали, у одной женщины натёрло плечо ремнём, мужчина с новой семьёй нёс девочку уже второй день. Даже На-Бум положил копьё на землю и показал на солнце. Завтра. Я согласился.

Этот день оказался первым за долгое время, когда никто никуда не шёл. Женщины чинили ремни, мужчины перебирали наконечники, дети исчезли в кустах и вернулись с ягодами, половину которых взрослые запретили есть. Иик-Топ спал после полудня.

Я сел рядом с маленьким сосудом и впервые за дорогу не трогал его. Шш-На спросила, может ли плохое подождать один день. Услышав, что может, назвала его умным, а потом спокойно сказала, что вру я плохо. На вопрос, о чём именно, пожала плечами: не знает, но видит. Требовать объяснений она не стала.

До вечера я несколько раз собирался рассказать ей хотя бы часть правды и каждый раз отказывался. Давние встречи со Счастьем и Умницей потянули бы за собой слишком многое, а одного слова «убийца» было недостаточно, чтобы объяснить, зачем я тащу за ним детей через чужие земли.

На следующее утро Шш-На собрала вещи первой.

Больше про ложь не спрашивала.

Перед спуском к пятой группе Ток-Шр заставил мужчин проверить копья. Впереди были люди, которые нас не знали. Шш-На подтянула ремни на детских сумках, новая женщина из первой группы взяла дочь за руку. Мы шли почти месяц.

Потом мы спустились к чужой воде. Дети на этот раз шли молча: даже они поняли, что впереди нас никто не ждёт и никто не обязан радоваться нашему долгому приходу.

Пятая группа встретила нас хуже всех.

Первую фразу я понял только со второго раза. Местный мужчина говорил знакомыми словами, но гласные тянул иначе. Через несколько минут я услышал, как двое местных передразнивают На-Бума, и понял, что им наша речь кажется такой же смешной.

Нас пустили к воде, но отвели участок ниже своей стоянки. Лучшие места для ловушек трогать запретили. За мужчинами с оружием следили.

Первые два дня ничего не изменилось.

На третий молодой местный мужчина начал ходить возле одной нашей женщины. Сначала принёс плоды. Потом помог чинить ремень корзины. Её мужчина умер ещё до похода, поэтому никто не мешал.

К вечеру она сидела у местного костра.

На следующий день женщина хозяев ушла спать возле На-Бума. Утром её брат пришёл ругаться, На-Бум молча выслушал и показал на женщину. Та ответила брату сама.

После этого нас перестали считать совсем посторонними.

Старший хозяев показал на луну, потом на нас и вниз по реке: до следующей полной луны нас терпят, потом мы должны уйти.

Она стояла по пояс в воде и вытаскивала корзину с моллюсками. Передний зуб выступал сильнее остальных, особенно когда она ругалась на двух мальчишек, пытавшихся украсть добычу прямо из корзины.

Одним был её старший сын.

Вторым через два дня стал Иик-Топ.

Иик-Топ и старший сын Кк-ии познакомились возле ловушек и к вечеру подрались из-за рака. Кк-ии разняла обоих, отобрала добычу и съела сама. Иик-Топ пришёл жаловаться; я посоветовал в следующий раз не драться за еду у неё перед носом. На следующий день он снова был возле Кк-ии.

Шш-На заметила это раньше меня. Ей не нравилось, что Кк-ии уводит детей далеко вверх по берегу. Кк-ии считала себя вполне достаточным взрослым, Шш-На напомнила, что Иик-Топ — её ребёнок. Я показал участок, дальше которого дети без взрослого не ходят. Обе женщины остались недовольны, зато Иик-Топ немедленно уточнил, считается ли взрослым На-Бум.

На-Бум поднял своей «слабой» рукой две корзины и ребёнка. Дети решили, что считается.

Через несколько дней вещи Кк-ии появились возле нашего костра: сначала корзина, затем шкуры, потом младший ребёнок уснул рядом с нашими. Её старший уже почти не отходил от Иик-Топа. Шш-На молча передвинула свои вещи, освобождая место.

Когда Кк-ии попробовала еду из моего нового маленького горшка, она тоже назвала его тяжёлым. Я чуть не выгнал её обратно, а Шш-На засмеялась так громко, что дети прибежали смотреть.

Первые дни в пятой группе были неприятными не только из-за чужих лиц.

Хозяева знали лучшие места у воды и не собирались делиться. Наши женщины возвращались с меньшим количеством моллюсков, мужчины уходили дальше за мелкой добычей. Один раз Ток-Шр поставил ловушку выше разрешённого участка. Утром её вытащили на берег и оставили пустой. Ток-Шр потребовал вернуть рыбу. Местный мужчина показал вниз. Твоя вода там.