— Почему? — спросил я.

Фу-Кар показал на старого мужчину у костра. Тот учил его делать копья.

— Но моё держалось лучше.

Фу-Кар согласился, но на вопрос, почему тогда опять сделал по-старому, снова показал на старика и пожал плечами. Тот прожил долго, значит, знал, как надо.

Самым последовательным защитником прошлого был Хр-Бум — Старый Плечистый. К моему десятому году ему было около сорока, и выглядел он так, будто собирался пережить ещё столько же. Огромные плечи сочетались с короткими ногами и неожиданно спокойным характером. Он редко повышал голос и никогда не запрещал мне что-либо делать для себя. Хочешь плести странную ловушку — плети. Хочешь по-другому крепить наконечник — крепи. Хочешь сушить рыбу тонкими полосами, чтобы она быстрее теряла воду, — никто не мешает. Но когда я предлагал повторить удачный способ остальным, Хр-Бум неизменно спрашивал одно: почему предки этого не делали.

Однажды я подготовился. Мы собирались перейти на другую стоянку, и женщины складывали имущество. Я сделал плетёную раму, которая распределяла груз по спине и позволяла нести две корзины, не удерживая их руками. Маа-Кря согласилась попробовать, потому что обе руки оставались свободными для младшего ребёнка. Через несколько переходов она признала, что так легче.

У костра я дождался Хр-Бума и показал на раму.

— С ней Маа-Кря идёт быстрее, руки свободны, спина болит меньше. Сделаем такие остальным?

Хр-Бум посмотрел на Маа-Кря, потом на раму и спросил, почему его дед такого не носил.

— Потому что не придумал.

Хр-Бум нахмурился.

— Дед был мудрый.

— Мудрый человек всё равно не знает всего.

После этих слов вокруг нас стало заметно тише. Даже Маа-Кря перестала поправлять ремень.

Хр-Бум не рассердился. Он терпеливо объяснил, что мудрость и означает знание хорошего. Если человек чего-то хорошего не знает, значит, он не мудрый. Его дед был мудрым, следовательно, хорошую раму знал бы. Раз не знал, хорошей она быть не может.

Я показал на Маа-Кря: ей сейчас действительно легче. Хр-Бум немного подумал и ответил, что легче только пока. Когда именно должно стать хуже, он не знал, но дед зря ничего не избегал.

Через два дня Маа-Кря отдала раму другой женщине, потому что та попросила попробовать. Через неделю рама уже переходила между четырьмя семьями. Никто не сделал вторую. Через месяц один ремень порвался. Раму положили возле костра, потом на неё бросили шкуру, а при следующем переходе забыли. Хр-Бум увидел пустое место у стоянки и спокойно сообщил мне, что дед оказался прав. Я не стал спрашивать, каким образом порванный ремень доказал вред всей конструкции.

При этом моих странностей никто не запрещал. В нынешней семье меня считали полезным, просто слишком любящим делать лишнюю работу. Я хорошо находил рыбу, рано научился обрабатывать камень, не лез в бессмысленные драки и несколько раз удачно лечил порезы, промывая их кипячёной водой. Последнее тоже не стало общей привычкой. Если рана была грязной, люди могли прийти ко мне. Самим каждый раз кипятить воду казалось лишним.

К двенадцати годам у меня появилась первая постоянная подруга, Ти-Плип — Птица-Рыба. Имя она получила за тонкий высокий голос и способность замечать движение под водой раньше большинства взрослых. Ти-Плип была на год старше и относилась к моим новшествам проще: если вещь работала, пользовалась; если требовала слишком много времени, бросала. Именно она первой сформулировала отношение группы так, что спорить было трудно.

Я сделал для неё лёгкую сеть из тонкого растительного шнура. На работу ушло несколько дней. Мы растянули её в мелкой протоке и за один загон получили столько рыбы, сколько Ти-Плип обычно набивала острогой за несколько выходов.

Ти-Плип внимательно осмотрела сеть, потом показала на свою острогу.

— Сеть хорошая. Но если мне нужна одна рыба, я возьму это.

Она была права: острогу можно было вырезать за несколько минут, а сеть требовала дней работы.

Она была в восторге. Вечером таскала рыбу родственникам, всем показывала сеть и дважды при мне хвасталась, что помогала скручивать шнур. Утром я предложил сделать вторую.

Ти-Плип отказалась: одной сети ей пока хватало.

— А если эта порвётся?

Она пожала плечами.

— Тогда и сделаем.

Я напомнил, сколько рыбы мы вчера получили. Ти-Плип согласилась, что сеть хорошая, но несколько дней работы ради запасной сети всё равно казались ей лишними.

Я продолжал пробовать. Иногда люди перенимали новое, если оно не требовало заметно больше работы. Несколько моих рыбных ловушек постепенно разошлись по соседним протокам, и взрослые научились чинить их, когда ломалась обвязка. Но на стоянке, где таких ловушек не было, никто не считал нужным сначала плести их, а потом ловить рыбу. Там снова ставили привычные загородки.

К пятнадцати годам я перестал объяснять каждую новую вещь. Сделал себе удобную сумку — носил. Переделал плот из связанных стволов так, чтобы он меньше разворачивался на течении, — пользовался сам. Ти-Плип иногда просила взять её с собой и быстро оценила, что на таком плоту проще ставить ловушки дальше от берега. Фу-Кар тоже несколько раз выходил со мной. Оба признавали преимущество. Оба продолжали пользоваться старыми плотами, если мой был занят.

Хр-Бум дольше всех ругал мой способ крепить поперечные стволы на плоту, потому что его дед связывал иначе. Потом старый плот развалился под ним посреди широкой протоки. Хр-Бум выбрался, выругался, вечером попросил мой плот и два сезона пользовался только им.

Весной он начал строить новый. Я пришёл посмотреть и увидел прежние узлы.

— Мой плот два сезона не разваливался.

Хр-Бум кивнул: плот был хороший.

— Тогда почему опять так?

Он показал на свои руки. Старый узел он вязал не думая; мой приходилось вспоминать. Этого объяснения ему вполне хватало.

К семнадцати годам меня уже не раздражало само существование старых способов. Раздражало количество сил, которое требовалось потратить, чтобы человек хотя бы попробовал новый. Я прожил слишком много жизней, в которых сначала приходилось доказывать, что огонь не кусается, потом объяснять, зачем жарить мясо, потом снова показывать то, что уже показывал десяткам поколений. Здесь люди были далеко не худшими из тех, кого я встречал. Они просто были уверены, что всё действительно нужное уже придумано до их рождения.

В семье мои попытки менять привычное обсуждали чаще, чем я хотел. Маа-Кря защищала меня, пока новая вещь не требовала от неё дополнительной работы. Ти-Плип защищала только те идеи, которыми собиралась пользоваться сама. Фу-Кар соглашался почти со всем, если изготовление можно было закончить до следующей охоты. Поэтому за ужином я регулярно получал сразу три разных ответа на один вопрос.

Однажды я решил сохранить рыбу дольше обычного. Мы поймали слишком много для двух дней, и часть неизбежно испортилась бы. Я нарезал мясо тонкими полосами, посолить было нечем, поэтому развесил их высоко над слабым дымом и несколько дней следил, чтобы жар не стал сильнее. Маа-Кря ворчала из-за расхода дров. Ти-Плип таскала готовые полоски раньше времени. Фу-Кар вообще не понимал, зачем сохранять еду, если завтра можно поймать новую.

Через неделю начались сильные дожди. Рыба ушла из мелких проток, вода стала мутной, обычная ловля два дня почти ничего не давала. Я достал сухие полосы рыбы. Их хватило нашей семье и ещё двум соседним, и Хр-Бум ел вместе со всеми.

— Хорошо? — спросил я.

Он прожевал, кивнул и взял следующий кусок.

— В следующий раз высушишь сам?

Хр-Бум показал на мутную воду: сначала надо поймать рыбу.

Я спросил, как он собирается сушить рыбу после того, как она уже перестала ловиться. Хр-Бум несколько мгновений смотрел на меня, потом предложил в следующий раз наловить побольше прямо перед дождём.

— А как узнаешь, когда он будет?

Хр-Бум показал на облака.

— А если облаков ещё нет?

Хр-Бум пожал плечами: значит, ещё не время сушить. Дальше спорить было бессмысленно.